Разрушитель небес - Сара Вулф

из моей руки пакет с рвотой. – Будь добр, избавься от этого, а затем приготовь легкий чай. Мы с Синали выпьем его у меня в кабинете.

– Как пожелаете.

Поклонившись, он исчезает в тускло освещенном лабиринте комнат, а Дравик молча поворачивает в другую сторону, постукивая тростью и жестом призывая меня следовать за ним. Робопес семенит следом, преданный хозяину, несмотря на его явную неприязнь.

– Обычно вы держите голодных посетителей в бункере, полном паутины? – спрашиваю я, задерживаясь взглядом на каждой древней картине, мимо которой мы проходим, – все это образцы земной живописи. Этот дом «Лунная Вершина» такой пустой, пыльный и тихий, что кажется скорее гробницей, чем особняком.

– Нет, – усмехается Дравик. – Как правило, я демонстрирую более утонченные манеры.

– Тогда почему?..

– У тебя выдался длинный день, Синали, – прерывает он меня. – Или, скорее, два на редкость длинных месяца. Давай составим договор и остаток ночи посвятим отдыху – утром предстоит много работы.

Он избегает говорить о чем-то. Я вхожу следом за ним в комнату, отделанную не мрамором, а деревом. У меня чуть не отвисает челюсть. Металлы можно синтезировать, используя элементы, которые вспомогательные станции вытягивают из Эстер, но синтезировать дерево невозможно – растениям требуется почва, место и время, чтобы вырасти. Благородные ценят белую древесину тюльпанного дерева и янтарь, который из нее получают, выше, чем золото. А кабинет Дравика полностью сделан из довоенного дерева, старинного, выросшего на Земле, имеющего насыщенный красноватый оттенок. Оно теплее огня, в нем гораздо больше жизни, чем в металле, оно превосходит гладкостью мрамор, узор его волокон вьется, словно кофейный дым в янтарном море. Из того же дерева сделана подвеска матери. Она любила ее, ласкала пальцами, как делают священники, перебирая каменные четки, пока та не приобрела гладкость. Большим пальцем я провожу по крестику на шее, касаюсь рельефного изображения на нем.

– Прошу, – Дравик указывает на кресло перед столом из белого дерева. – Садись.

Я сажусь, замечая, что на подлокотниках нет ни пылинки. Должно быть, этой комнатой он пользуется постоянно. Коллекция бабочек на стене – как леденцы, усыпанные драгоценными камнями и выстроенные в ряд. Настоящие бумажные книги теснятся на полках во всем своем дорогостоящем устаревшем великолепии. Робопес ложится на роскошный ковер, его сапфировые глаза тускнеют, означая переход в режим отдыха. Прежде чем я успеваю устроиться, Дравик произносит:

– Твой отец приказал убить твою мать.

В кабинете вдруг становится холодно. Я пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле, как проглоченная льдинка. Фраза совсем простая. Просто услышать ее, понять, отбросить в сторону, это правда, но псы воспоминаний натягивают привязь… Лужи крови на жестяном полу, горячий соленый запах, пропитанные кровью черные волосы…

– Твой отец приказал убить твою мать, верно?

– Прекратите, – тихо требую я, – не повторяйте больше.

От моего тона робопес поднимает голову и снова рычит, но Дравик сурово приказывает ему:

– Хватит, болван. Прошу прощения, Синали… я забыл, как долго ощущается эта рана.

Забыл. Значит, ему известно, каково это – лишиться матери? Я вглядываюсь в него, но не замечаю никаких признаков, вроде облизывания губ или бегающих глаз. В бордель мадам Бордо часто заходила мелкая знать, торговцы, имеющие в родне низших баронов, но чем выше посетители были по положению, тем труднее становилось их раскусить. Двор нова-короля отшлифовывает каждого, не важно, нравится им это или нет, и Дравика он отшлифовал лучше некуда: понять, что у него на уме, невозможно.

Пальцами, унизанными кольцами, он придвигает ко мне чистый лист веленевой бумаги. Никаких подписей на визе, никаких экранов – настоящий договор на бумаге, не поддающийся взлому и отслеживанию.

– Назови свои условия, – говорит он. – У каждого из нас будет храниться копия, подписанная второй стороной. Если один нарушит договор, другой сможет отнести бумажную копию в полицию и обвинить нарушителя в тяжком преступлении. В твоем случае таким преступлением будет убийство представителя знати.

– А в вашем?

– Попытка уничтожить благородный Дом, что позволено лишь королю. Если не ошибаюсь, это называется «присвоение прерогатив престола без его согласия».

Я фыркаю.

– С договором или без него, полиция никогда не арестовывает людей вроде вас. У вас множество друзей в высших кругах.

– «Высшие круги» давно от меня отвернулись.

Снова ложь. Или правда? Как же меня злит невозможность считать его мысли – все равно что таращиться на серую стену. Я беру из чернильницы лазерную ручку, заношу перо над бумагой.

– Я ведь могу и не победить. Могу выйти на первый поединок и умереть.

– Этого не случится.

– Откуда такая уверенность?

– Перед смертью мать рассказывала мне о Рыцарской войне.

В тишине особняка пульсирует напряженная тишина. Взгляд Дравика устремлен поверх моего плеча в сторону двери, и я невольно оглядываюсь, но там никого. Но если верить его лицу, там кто-то есть.

– Рыцари, участвовавшие в Войне, были величайшими наездниками, когда-либо рожденными. Легендарными. Даже верхом на примитивных боевых жеребцах они совершали удивительные подвиги, легко и ловко передвигаясь по полю боя. Ни один современный наездник не в состоянии сравниться с ними мастерством – по крайней мере, так принято считать. И знаешь почему?

Я хмурюсь, глядя на холодный камин.

– Потому что они отчаянно стремились выжить. Чтобы истребить врага.

Его губы складываются в улыбку.

– Вот и я так думал. Но мать говорит иначе.

– «Говорит»? Вы же только что сказали, что она умерла.

– Так и есть. Четырнадцать лет назад.

– Значит, вы имели в виду «говорила».

Он отводит взгляд от двери.

– Нет. Мать по-прежнему многое говорит мне.

У меня невольно вырывается:

– Да вы псих.

– А ты убийца, – улыбка Дравика становится шире. – Но ни ты, ни я в этом не виноваты. Такими нас сделали отцы, верно?

Он безумен, но прав. Из-за отца – вот почему я здесь. Я использовала в своих интересах жестоких мужчин. Использовала мужчин-эгоистов. Но сумасшедшим воспользуюсь впервые.

Я стискиваю в пальцах лазерную ручку. Мучительно, с трудом вывожу каждую букву: СИНАЛИ ЭМИЛИЯ УОСТЕР. Смертный приговор Дому Отклэров подписан фамилией матери, и это правильно, но меня тревожит, что этой подписью я вверила свою жизнь благородному. Сам он подписывается «Дравик вэль Литруа». Эта фамилия кажется мне знакомой… но не успеваю я задуматься, как вздрагиваю от резкого звона подноса с чайной посудой, который привезен в комнату на сервировочном столике. Похожий на привидение Киллиам подносит мне тарелку с кексом, политым глазурью и украшенным засахаренными цветами. В слезящихся старческих глазах отражается язычок свечи, горящей на кексе.

Я резко поворачиваюсь к Дравику:

– Это же…

– Мне хватило времени, чтобы прочитать твое досье, – перебивает он. – И с сожалением обнаружить,