Украли солнце - Татьяна Успенская

О матери он забыл. Сбежав из дома, перестал нуждаться в её услугах и вычеркнул мать из памяти. Ей не было места ни на полях сражений, в которых он завоёвывал власть, ни в той, полной сурового труда жизни, которой жил теперь. Получив её письмо, разозлился: нет того, чтобы всё обстоятельно написать, что такое она хочет открыть, к себе вызывает! И, по-видимому, если бы просто проститься позвала, не поехал бы, а тайны он любил. И умел выпытывать у других.

Получил он и вторую записку — от учительницы школы его имени: «Вам, наверное, очень важно проститься с Вашей матерью. Она ждёт Вас, чтобы открыть тайну. А мне хотелось бы поговорить с Вами».

Пришлось бросить дела и лететь.

Как мог он жить в таком захолустье? — удивился, ступив со ступеньки самолёта на жёсткую землю степи. Сухие бесцветные травы и цветы. Уродливое жильё, осевшее от старости, в него нужно входить — согнувшись. А раньше казалось: двери высокие, дом добротный.

— Ну, — сказал он матери, — выкладывай!

В доме сумрачно, и стоит затхлый нежилой запах.

— Дай попить! — попросила мать. Приподнявшись, из тёмных впадин смотрит выцветшими глазами незнакомая старуха.

Будимиров кивнул одному из своих спутников.

Похожие друг на друга, двухметровые силачи, в элегантных спортивных костюмах, не сводили с него глаз. Один из них подошёл к самовару — ни капли воды, к вёдрам на лавке — пусты.

— Нет и не надо, — сказал ему Будимиров и требовательно — матери: — У меня секунды считанные, говори, и мне пора.

Но охранник взял ведро и вышел. А неузнаваемая мать вглядывалась в него из тьмы глазниц.

— Что молчишь?!

— Пусть уйдут твои сторожа, скажу.

— Никак нельзя мне без них, — покачал Будимиров головой. — А если у тебя под кроватью или в подвале — мои враги?

Ещё какое-то время мать, приподнявшись, смотрела на него и откинулась на подушку.

Вошёл охранник с водой, зачерпнул кружку, поднёс ей. А она не шевельнулась. Он постоял перед ней, не зная, что делать, поставил кружку около кровати на пол.

— Чего молчишь? — нетерпеливо повторил Будимиров.

— Иди себе! — сказана мать.

— Смеёшься надо мной? Я специально прилетел, а ты — «иди»?! Говори, что хотела сказать.

В эту минуту вошёл мальчик лет четырнадцати с раздутой холщовой сумкой. Сказал звонко: «Здравствуйте!»

— Что надо? — жёстко спросил Будимиров.

А мальчик весело глядит ему в глаза!

— Учительница прислала бабушке еду, просила покормить, сама зайдёт попозже. — Вынул из сумки котелок и, совсем освоившись, пошёл было к больной.

— Стоять! — свистящим шёпотом осадил его Будимиров.

Мальчик удивлённо повернулся. Совсем не походит этот подросток на тех, кто идёт на демонстрациях мимо трибуны, работает на фабриках и заводах, приветствует его в лагерях и на слётах. Ни страха, ни жажды исполнять приказание. Да он — сам по себе, никак не зависит от него, Будимирова. И вызывает недоумение: как это возможно, почему кто-то живёт по-своему и не боится его?!

— Бабушка — голодная, — стал растолковывать ему подросток. — Я и так опоздал, мы ходили в поход, и не успел принести воды, убрать тут и помыть бабушку Григорий Семёнович будет недоволен, что не накормили вовремя, Магдалина Семёновна расстроится. — Мальчик не понимал. Ничего не понимал.

И он разозлился.

— Она поест, когда я скажу! И еда у нас получше твоей. Видишь три короба на лавке? Ты же выйди за дверь, стань прямо и жди, я тебя вызову.

На лице мальчика появилось недоумение и, наконец, тревога, он поставил котелок на стол и вышел из дома.

Мать села в кровати, спустила тощие жилистые ноги на пол.

— Ребёнка не трогай! — сказала строго, совсем так, как только что он мальчику, и неожиданно этот строгий тон подействовал отрезвляюще: не подчинённый перед ним, не трудолюбка — мать его! Если бы не эта высохшая старуха, и на человека-то уже не похожая, его, Будимирова, не было бы на свете, и ничего не было бы: ни покорных трудолюбцев, ни вот этих, наводящих на всех ужас охранников.

И как же сейчас быть? Старуха упряма. Ей не понравилось его поведение, привыкла молчать, клещами не вытащишь теперь из неё тайну.

Он совсем отвык от нормальных отношений с людьми. Мать равна ему?! Это ощущение — кто-то равен ему! — никак не вяжется с его уже привычным осознанием себя: он над всеми!

— Иди, — сказала мать.

— Покушай, мать. — Будимиров кивнул тому же охраннику, что принёс его матери воду, видно, раньше него сообразившему: мать — это мать.

Охранник вынул из короба каравай окорока, ловко отрезал несколько кусков, положил в чугунок, чугунок поднёс больной, но та даже не взглянула на еду.

Будимиров вышел из дома.

Куда подевался мальчишка? Как посмел уйти?

Григория помянул: мол, недоволен!

И сразу кожей лица вспомнил горячий, стегавший его воздух, когда они с Григорием неслись на графских конях. И впервые за все годы проявилось перед ним лицо графа.

Бойцы Возмездия честно и чётко выполнили свой долг: уничтожили и самих графов, и их жён, и детей, под корень! От их выстрела вместе с отцом, женой и детьми погиб и Гурский, как личный, его, Будимирова, враг.

Всех под корень! Чтобы духу графского не осталось!

Почему же сейчас, ощущая на лице жгущий воздух степи, пожалел: «А зря я его — в расход! Пусть бы подивился самолётам и заводам, любви народной!» Это мальчишеское чувство — похвастаться тем, что у тебя есть. Но для хвастовства нужно, по крайней мере, два участника: тот, кто хвастается, и тот, перед кем хочешь похвастаться. Нужно удивление и восхищение слушателя, иначе хвастовство бессмысленно.

Будимиров пошёл по знакомой тропе в село, в котором жил граф Гурский. Он шёл, и тихо шли с ним вместе все его ночные спутники — риск, кони, Григорий и Дрём.

Когда-то граф насадил между двумя сёлами оливы, акации, кипарисы. Сейчас роща разрослась, превратилась в лес. Лес задерживал ветер и охлаждал лицо.

Услышал сначала едва различимый, потом всё громче звучащий женский голос:

— «Вот вышел сеятель сеять. И, когда он сеял, иное упало при дороге и налетели птицы, и поклевали то. Иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока. Когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло. Иное упало в терние, и выросло терние, и заглушило его. Иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать».

Их было человек десять — женщина и мальчики с девочками. Они шли по тропе сквозь рощу, отгороженные от него деревьями, навстречу ему. Кто же проложил эту тропу, откуда и куда ведёт она, что это за сеятель, почему так неэкономно разбрасывает общественное зерно — на камень, в терние, позволяет клевать его птицам? Пошёл было через рощу к женщине — заставить её замолчать, не говорить загадками, дать указание, о чём надо рассказывать юным трудолюбцам, открыл было рот — окликнуть и не окликнул.