Винляндия - Томас Пинчон

Зойд прищурился.

— Ой, Эктор…

— Я тебе цифры покажу, — не унимался Эктор, — даже с охватом в 1 % мы-се навсегда на этом наживёмся, мужик!

— Насчёт вот этого твоего «мы все», — заинтересовался Зойд, — ты уже принял на борт своего проектика Кэпа Вонда, ты и этот твой Эрни?

Эктор не отводил взгляда от ботинок.

— Пока ничего не окончательно.

— Ты с ним вообще на связь не выходил, правда?

— Ну я вообще не знаю, кто выходит, ése — никто не перезванивает.

— В голове не помещается, ты — и желаешь войти в мир развлечений, а я-то всё время считал тебя настоящим террористом в найме у Государства? Когда ты говорил «снять» и «порезать», я и не думал, что ты про кино. Считал, что опционов для тебя существует только два, полу- и полностью автоматический. А тут передо мной прям Стивен Спилберг, не иначе.

— Рисковать пожизненной карьерой в охране правопорядка, — вставил безгрешный ночной управляющий, называвший себя Баба Съешьбананда, — в услужении вечно сокращающегося объёма внимания населения, всё больше впадающего в детство. Жалкое зрелище.

— Аха, вы прям как Хауард Коуселл заговориль.

— Значит, Бирк Вонд отобрал у меня жильё, Эктор, и это никак не касается вашей киношной аферы, я пральна понял?

— Если только… — Эктор на вид чуть ли не застеснявшись.

Зойд уже предвидел.

— Если только и он её не ищет?

— По, — тихим учтивым вяком, — скажем так, своим собственным причинам.

В коем месте, наконец, в двери как спереди, так и на задах «Пиццы Бодхи Дхармы» ворвались парни и девахи в НАТОвском камуфляже, дабы нежно вернуть Эктора «туда, где мы сумеем вам помочь», улещивая его сквозь толпу, которая снова принялась распевать свой речитатив. Подошёл, оглаживая бороду, Док Дальши, по пути стукнувшись ладошками с Бабой Съешьбанандой.

— Благодарность не знает границ, всё, что в наших силах…

— Если только хоть какое-то время он мне тут не будет глаза мозолить.

— Не поручусь, у нас здесь не самый строгий режим. Можем держать его под наблюдением, но если захочет, снова выйдет на улицу через неделю.

— У меня контракт! — верещал Эктор, пока его загружали в воронок Детоксоящика, который с визгом унёсся, едва с визгом же принеслись Исайя Два-Четыре и его друзья.

Мальчонка нависал над ними, хмурясь, расхмуриваясь, снова хмурясь, пока Зойд с Прерией его просвещали, а остальные «Рвотоны» издавали опасные звуки. В конце концов:

— Эта свадебная халтура в Городе… а если Прерия с нами уедет на какое-то время? Вывезти её из округи?

— Это типа вооружённые силы, Исайя, тебе надо такую ответственность?

— Я её оберегу, — прошептал он, озираясь, не слушает ли кто.

Слушала Прерия — и злилась.

— Это что ещё? Типичные самцы, вы меня сдаёте с рук на руки, как говяжий бок?

— Свиной не годится? — Исайя, слегка к Зойдову облегчению, по меньшей мере вот до чего неразумно, а на самом деле стараясь игриво ткнуть её под рёбра, она же шлёпнула его по руке. Удачи тебе, вьюнош.

— Ты уже умеешь жить на дороге, — сказал Зойд. — Как думаешь, может, оно безопасней, если нигде не задерживаться?

Она кинулась к нему в объятия.

— Пап, наш дом… — Она не плакала, бля-будет, если заплачет…

— Со мной сегодня не переночуешь? А Исайя тебя утром заберёт?

Эктор был прав, признала она впоследствии, она была готова отправиться с ним и найти Френези.

— Я тебя люблю, пап. Но тут незавершёнка. — Они лежали на шконках в эксцентричном кэмпере Трента, прислушиваясь к туманным горнам ниже по реке.

— Да ты Ящиком долбанута больше Эктора, если надеешься, что мы с твоей мамой опять когда-нибудь сойдёмся.

— Всё время так говоришь. Но на моём месте ты б не сделал то же самое?

Он терпеть не мог такие вопросы. Он не она. От неё ему становилось так старо и замаранно.

— Может на самом деле ты просто из дома удрать хочешь.

— У-ху?

Справедливо.

— Ну, момент удачный, птушта дома, похоже, больше нет, тока этот вот смёрфмобильчик.

— Ты знал, что оно так случится? Когда-нибудь? Знал, правда же.

Зойд хмыркнул.

— Ну — полагался договор.

— Когда?

— Ты ещё маленькая была.

— Ага и ты поэтому так больше и не женился, это в договоре твоём тоже прописали, и что мне мамы никогда не полагалось…

— Эй, полегче, Вояка, с кем мне было сходиться, кто все те дамочки, что мне в двери постоянно ломились? Тапсия? Элвисса? Не важно? Чтоб только ты могла говорить, что у тебя какая-никакая мама имеется?

— Но ты ж на свиданки ходишь только, прости, но в натуре, со вторым сортом по части семейных навыков, девок снимаешь, только когда у них приступы обжорства в автокафе «Полярный круг», девок из этих жутких полуночных клубов, у кого гардероб типа тотально чёрный, девок, которые жалятся сиропом от кашля со своими молчелами на моцыках, и зовут их Рррьягх — вообще-то многих я в школе вижу каждый день? Знаешь, что я думаю? — Она скатилась со своей нижней шконки, встала и посмотрела ему в лицо, ровно. — Что, договор там или не договор, ты, должно быть, всегда любил мою маму, так сильно, что если не будет её, никого вообще не будет.

Нет, в договоре этого не прописывали. От ясности её взгляда ему стало мошенственно и потерянно. Только примерно это он и смог выдавить:

— Ничёссе. Ты считаешь, я впрямь полоумный, а?

— Нет, нет… — поспешно, голова лишь на миг поникла, — пап, мне в точности так же, в смысле… что она для меня только одна. — После чего отбросив назад волосы, опять подняв на него взгляд, упрямый, ещё бы, Френезиных синих глаз. Быть может, миг требовал от него обнять её, но её реплики, ныне уже знакомые, о роли малолеток в его эмоциональной жизни предупреждали, что на сей раз, наверное, лучше бы сдержаться, даже теперь, когда ему самому так нужно обняться хоть как-нибудь — лишь кивнуть вместо этого и напустить компетентный вид, назвать её Воякой, может, ткнуть кулаком в плечо для поддержки боевого духа… но как бы то ни было, придётся лежать тут, в полутора футах над нею, и пусть она сама отыскивает свою тропу ко сну и сама по ней убредает.

Наутро, полное болотных птиц, сигаретного дыма и телевизионного аудио, по двум песчаным колеям подъездной дороги прикатил Официальный Фургон «Билли Блёва и Рвотонов», со скрупулёзной крышесносной киберубойной графикой по всей наружности и кольцом приваренных друг к другу миниатюрных железных черепов вместо баранки, за которой сидел Исайя Два-Четыре. За пузырями синеватых окон расцветали другие лица, потусклей. У Зойда не было отчётливого понятия, во что именно пускается Прерия, ему было беспомощно, он даже не знал, не пропустил ли чего-то вчера ночью, и она уезжает от него навсегда. Связь договорились держать через Сашу Вратс, бывшую Зойдову тёщу, жившую в Л.А.

— К дяде на поруки не загреми, старый торчила, — сказала Прерия.

— Ноги лишний раз не раздвигай, — ответил он, — фифа малолетняя. — Кто-то сунул кассету «Фашистского Носкаина», 300 ватт звукового апокалипсиса, в фургонную магнитолу, Исайя галантно передал Прерию в жутчайшее фуксиевооббитое нутро своего колёсного притона для оргий, где она тут же стала неразличима среди несчитываемого узора «Рвотонов» и их подружек, и быстро, дугою неожиданно изящной, они всё вывернули наружу, набрали оборотов, врубились и, как машина времени, стартующая в будущее, для Зойда навсегда слишком преждевременно, громом покатили прочь по тощей, тучесплюснутой полосе.

Но перед самым отъездом Зойд сунул Прерии странную японскую деловую карточку, или, как её кое-кто назвал бы, амулет, к которому, как водится, подозрительная ко всему, что может означать дела, не оконченные ещё со стародавних хиппейских времён, девочка поначалу и прикасалась с большой неохотой. Зойду визитка досталась много лет назад, в обмен на услугу. В ту пору он лабал на гавайских круизах в «Авиалиниях Кахуна», вне расписаний летавших с Восточно-Имперского терминала «ЛАКСа», а на халтуру эту он наткнулся в бурные последние дни своего брака, совершая ещё одну отчаянную попытку, на сей раз транстихоокеанскую, спасти отношения, как он это рассматривал, либо, как это рассматривала она, снова и снова нарушать её частную жизнь, красноглазя в Гонолулу чартером на воздушном судне неведомой марки, кое было не только флагманом, но и всем воздушным флотом страны, о которой, до сего времени, он и слыхом не слыхивал. Если Френези и полуждала его, то не в том состоянии, в каком он прибывал, одержимый зудом, который он уже не контролировал: увидеть, как она проводит свои вечера.

— Я-то, мне нормально, — репетируя перед испятнанным и треснутым зеркалом самолётной уборной, шепча под гул турбин и скрип конструкций, — просто за тебя волнуюсь, Френези, — стоя там во множестве миль над великим океаном и корча самому себе рожи.