И нитка втрое скрученная - Гума Ла

Дядя Бен робко улыбнулся, перевел взгляд на Чарли и потом сказал:

- Вот, Рахиль, зашел проведать, как дела у Фредерика.

- Гм. - Карие глаза матери, словно два острых ржавых гвоздя, впились в сторону бутылок на ящике: - Я не желаю терпеть здесь никакого пьянства, понятно?

Чарли сказал:

- Да мы просто по маленькой пропустили, ма. Ты не промокла, ма?

Старый жакет был весь покрыт изморосью.

- Немножко. Я переждала самый ливень. Ну, пойду к отцу. - Она скрылась за дверью, и они услышали ее шаги в соседней комнате.

Дядя Бен сказал:

- Мне, пожалуй, пора, так я понимаю.

- Сиди, да сиди ты, - удержал его Чарли, засмеявшись. - Не съест она тебя, не бойся. Тут еще кое-что осталось в посудине. - В кухне хлопнули печной дверцей. - Вот оно. Как раз еще на две.

Дядя Бен взял свою банку и поднял ее. Он чувствовал глубокую тоску, остановившись где-то на полпути, на грани опьянения, перебраться через которую у него не было больше сил. Он сказал:

- Будем здоровы, - деликатно отогнув грязный мизинец, с осторожностью поднес банку ко рту и выпил.

- Будем здоровы, - ответил Чарли и проглотил свое залпом.

Вино ударило в голову и навело на грубо чувственные мысли, он откинулся на кровать и стал думать о Фриде, пытаясь вызвать в воображении очертания ее фигуры, ее груди, ног, бедер, но ничего не получалось, не возникала она, как Чарли, уже в полудреме, ни силился ее себе представить.

Дядя Бен поднялся, аккуратно свернул комбинезон, подобрал свою шляпу и вышел в кухню, едва заметно пошатываясь, тщательно стараясь держать тело прямо, будто это была дорогая мебель, которую боже упаси за что-нибудь задеть и поцарапать.

В кухне стоял терпкий запах трав, матушка Паулс заваривала кипятком какое-то месиво. Она, не отрывая глаз от работы, сказала:

- Вот, принесла для Фреда трав. Вдруг поможет.

Дядя Бен покрутил носом и сказал:

- Jа, травы хорошие. Я вот помню, когда одно время меня мучили колики...

Матушка Паулс не дала ему кончить:

- Никогда тебя не мучили никакие колики. Не болтай чепухи.

- Тогда было такое чувство, будто это колики, - сказал дядя Бен, хмурясь и покачиваясь, как дерево на ветру. Ему было не по себе в присутствии матушки Паулс. Он сказал: - Ну, пожалуй, я пойду. - Он икнул и поспешно прикрыл свои мягкие полные губы ладонью.

- Погоди, куда уж ты пойдешь, - сказала она. - Поешь чего-нибудь. - Она пронзила его одним из своих уничтожающих взглядов, и он весь съежился.

- Ты, поди, дома-то не очень готовишь себе горячее.

- Да ничего, Рахиль, - сказал дядя Бен, прижимая к себе шляпу и свернутый комбинезон. - Я не хочу здесь болтаться, тебе мешать.

- Я всегда говорила, что тебе надо жениться. Возьми себе жену.

- Я не о том. Я не хочу вырывать у тебя кусок изо рта, женщина, продолжал дядя Бен.

- Ладно, ладно, - сказала она ему, размешивая настой из трав. - У нас все равно мало, одним ртом больше, одним меньше, никакой разницы. Ступай, посиди у Чарли. Я тебя позову.

Она принялась процеживать настой в битую-перебитую эмалированную кружку, не обращая больше на Бена никакого внимания. Перед тем как отнести настой отцу, она подложила в печку дров, подождала, пока они занялись, и поставила над огнем горшок. Печка ровно загудела.

12

Зимой не бывает вечеров. Сразу же опускается ночь, накрывая вялый, покорно гаснущий день своим холодным черным покрывалом. Ледяное дыхание ночи загоняет бедняков в хибары, где они жмутся к чадящим керосинкам, жаровням или старым железным печуркам. Люди забиваются под одеяла, напившись кофе с черным хлебом, и слушают голоса вторгающейся ночи: возню кур на насесте, стрекот бесчисленных сверчков, потирающих крылышки, далекое тявканье собаки.

По шоссе, шурша резиной, мчатся вдаль ночные автопоезда, будто журчит по разрисованному пунктирами бетону бьющая из шланга вода. Фары выхватывают из тьмы желтые конусы света, безразличного к миазмам помоек, к живому аромату варящейся в горшках убоины по шесть пенсов за фунт и к тленным запахам ржавого железа и прогнившего дерева. Лучи мощных фар проносятся в темноте, не задерживаясь на светящихся оконцах лачуг, на желтых язычках керосиновых ламп, на красных угольях, тлеющих в решетчатых жестянках-жаровнях. Они мелькают поверх этих крохотных бескровных огоньков, которые силятся вырваться наружу из этих хижин с провисшими крышами, будто нетерпеливые надежды, которые скребутся у дверей и просятся на волю. Машины мчатся по шоссе мимо накренившихся хижин и людей, тонущих, словно акулы, в море грязи. Мерцает бетон в перемежающихся огнях, а ночь подкрадывается вплотную, чтобы заключить холодную землю в свои бесстрастные объятия.

Чарли Паулс сидел у печки на корточках, прислонившись к стене. Он уперся локтями в колени. В одной руке у него была эмалированная миска, он держал ее почти у самого подбородка, а в другой - ложка, которой он отправлял в рот тушеную репу. Он медленно жевал, и на правой скуле у него ходила маленькая черная родинка.

В кухне стало теплее, в старой железной печке потрескивали дрова, и наружная дверь была наглухо закрыта, не давая доступа мелкому дождю. Немного, правда, попахивало дымом, потому что дрова попались сырые. Собака свернулась клубком у ног Чарли и нетерпеливо урчала в ожидании объедков от ужина. Мелкий моросящий дождь с шелестом сеял по стенам дома.

Мать сказала:

- Я сварила отцу немного супа из репы. Да он, поди, уснул.

Она стояла у плиты рядом с Чарли, дожидаясь, пока мужчины кончат ужинать. Рональд, самый младший - Иорни, дядя Бен и муж Каролины, совсем еще мальчишка, Алфи, набились вокруг стола, втиснутые в узкое пространство. Каролина, тяжелая и неуклюжая со своим животом, стояла, привалившись к шкафу, и молча наблюдала за всеми. Глуповатое, покрытое пятнами лицо, спокойно удовлетворенное и неосмысленное, было неподвижно, как у куклы. Она втайне гордилась своим мужем и смотрела, как он ест, не пропуская ни одного его движения.

Алфи был худенький, ничем не приметный юноша с лицом, отмеченным удивительным безличием, будто кто-то взял да и попробовал печать, оставив на бумаге размазанный неразборчивый отпечаток: лицо в серой массе, пятно в толпе, начисто лишенное хоть каких-нибудь черт индивидуальности. Но он был работящий парень и хороший муж, хотя сейчас и обескураженный слегка результатами собственной недавно открывшейся доблести на супружеском ложе. На людях он почти рта не раскрывал, и одна Каролина знала, о чем у них были разговоры в лачуге из старого контейнера.

Чарли сказал ему с набитым ртом:

- А у вас крыша не должна протекать, толь хорошо держит. А, Алфи?

- В порядке, - пробормотал Алфи, не поднимая от тарелки глаз.

- Так Каролина считает, что вам не добиться этого домика.

Алфи ничего не ответил, и мать строго взглянула на Чарльза.

- Не говори с полным ртом, Чарльз, сделай одолжение, - сказала она.

Чарли проглотил и сказал:

- Извини, ма. - И потом продолжал: - А забавно все-таки, ведь сколько вот наберется таких, как мы, кто обмирает и трясется за свои крыши всякий раз, как с неба покаплет, а есть люди, которым ни черта не приходится ни о чем заботиться. Живут себе в шикарных хоромах, вроде таких, где Фрида работает. Я вот дяде Бену рассказывал. Да взять хотя бы даже этих, по шоссе... - Он собрал с тарелки последнюю ложку, отломил кусок хлеба и вытер тарелку насухо. - У одних ни гроша, другие кое-как перебиваются, у третьих чуть побольше, а есть такие, у кого до черта, купаются в деньгах. Тут один новенький к нам пришел, когда я работал на прокладке труб, так он говорит, что беднякам надо просто организовать вроде бы союз. - Он сунул в рот мякиш, которым вытирал тарелку, и молча жевал.

Мать сказала:

- Каждый несет свою ношу.

- Вот и я так говорю, - сказал дядя Бен.

- Jа, - сказал Чарли. - Пожалуй. Только вот не мешало бы подумать, кто это высчитывает да назначает, кому какую ношу нести?

Мать сказала:

- Ты говорил про Фриду. Как она там?

- В последний раз, когда я ее видел, ничего, нормально, - сказал Чарли. - Можно мне теперь мою чашечку кофе, ма?

Мать наливала кофе, а Рональд с трудом поднялся и, ни на кого не глядя, стал выбираться из-за стола. За все время, пока они ужинали, он не сказал ни слова. Он исподлобья взглянул на Чарли. Тот усмехнулся ему в ответ.

Мать спросила, бросив в сторону Рональда сердитый взгляд:

- Ну что это ты как печаль смертная? Чего ты опять надулся?

Рональд не ответил, он пошел к себе, и они услышали, как он хлопнул дверью.

- Просто не знаю, что с ним творится, - сказала мать. - А все эта девушка, за которой он увивается. Дурная эта девушка.

Чарли знал причину скверного настроения брата. Он отозвал Рональда в сторону, когда тот вернулся с работы, и рассказал ему о стычке с этим типом, Романом.

- Слушай, - сказал он ему. - Я не хочу ничего говорить при матери, сам знаешь, отец болен, и вообще... Но этот тип, Роман, точит на тебя зуб, потому что считает, что ты путаешься с его бабой, с этой Сюзи Мейер...