Хирург - Наталья Деева

— Ну, Тоооня, — заскулила блондинка. — Ну…

— Ладно, — строптивая плюхнулась на сидение.

В кабаке мы сели на втором этаже, подальше от колонок, и заказали себе водки, тёлкам — мартини. Олеся захотела кальян, Тоня — фруктовую нарезку. Олеся рассказывала о винах, Тоня молчала. Макс скалил зубы и пялился на Олесино декольте. Вот урод, это же моя тёлка! Я придвинулся, положил ладонь на её коленку, и в штанах стало тесно. Что за тупая традиция трындеть ни о чём? Сразу бы поехали, делом занялись. Моя рука поползла выше, нащупала кружевные трусики — Олеся вздрогнула и, улыбаясь, отодвинулась. Ну, шо ты ломаешься, нравится ведь. Давай сюда, поближе. Я обнял её за талию и глянул на понурого Макса, у которого с Тоней не клеилось.

— Тонь, а Тонь, — проговорила Олеся, высвобождаясь. — Тебе не нужно припудрить носик?

— Мне, — она оживилась. — Нужно.

— Мальчики, мы скоро, — многообещающий поцелуй в губы.

Виляя бёдрами, они спустились по лестнице.

— Вот сука мне досталась, — процедил изрядно окосевший Макс. — Убил бы.

И вдруг он встрепенулся, вскочил, напрягся весь.

— Шо такое?

— Вот же суки, — он сжал кулаки. — Да они нас кинули. Сортир-то вот он!

Не сговариваясь, мы ломанулись за ними, но у выхода нас томознул вышибала:

— Господа, куда это мы? А платить?

— Братуха… уйди с прохода… мы оплатим, — он вынул бумажник, сунул пару сотенных, но вышибала упёрся. — Расчёт с официантами.

Хотелось свернуть ему челюсть, но я сдержался.

— Брат, будь тут, я сам разберусь.

Наших динамщиц след простыл, я оббежал окрестности, выматерился и закурил. Обязательно кто-то праздник испортит. Вернулся я злой и подавленный, похлопал по плечу угрюмого Макса:

— Поздно рыпнулись, свалили наши козы.

— Вот невезуха!

Пришлось возвращаться и допивать водку. Брат совсем окосел и начал быковать, прицепился к чуркам, попытался объяснить им, они должны не белых баб трахать, а баранов пасти. Подоспели охранники, начали его утихомиривать. Он был красен и пыхтел, как паровоз. Взять бы автомат сейчас и всех их уложить! Но нельзя, нельзя светиться! Кое-как вернул Макса за столик.

— Везде эти недолюди, — прорычал он. — Черно… мазые хачи. И жиды. Хачи и жиды… Тьфу! Скоро белым совсем места не останется. Выживут, короче. Сгноят, — он икнул и поскрёб переносицу. — И баба эта, — он скривился. — Тонька, жидовка ведь. Как лохов развели! Как последних лохов! И тебя хачи кинули… давить… давить их, гнид, надо! — вверх поднялся сжатый кулак. — Хайль Гитлер!

Всю дорогу назад он говорил о Шамбале, арийцах и сучьей крови всех чёрных. Я терпеливо крутил баранку, хотя правильнее было его заткнуть ударом в голову. Он не Анжелка, он бы понял, за что получил. Выгрузив икающее тело истинного арийца, я передал его Катьке и укатил. Когда я злюсь, люблю гонять по трассе — дурь выветривается.

Обидно, что в твой день рождения — единственный праздник, который твой и только твой, тебя обламывают. И кто — какие-то козы тупые. Поймаю — убью. В надежде наткнуться на них, я исколесил весь район. Не нашёл. Припарковался, чтобы покурить, щёлкнул зажигалкой, и вдруг накатило — я пригнулся, вжался в сидение. Сигарета упала на пол. Такое же чувство было, когда над головой пуля просвистела: как будто ты на прицеле.

На этот раз ничего не случилось, но осадок остался. Захотелось поехать домой и уснуть. Это мания преследования. Хрен с ним, со мной. Пришьют — поделом, заслужил. Да не такие эти чёрные, прав Макс. Они сначала с Анжелкой разделаются, с малым… Надо было валить Джалиева и жить спокойно. Так ведь фиг подберёшься! Э-эх! Старею.

Вздрогнув, машина тронулась, вырулила на дорогу. Свет фар выхватил из темноты тёлку. Сердце ухнуло — Тонька! Подъехал ближе, присмотрелся: не она. Эта молодая совсем, ничего так, ножки стройные, губы пухлые… покатит.

— Эй, — окликнул я. — Тебя куда подвезти?

Девчонка остановилась, моргнула и равнодушно махнула рукой:

— Вы ехали в ту сторону. Вот и езжайте!

Норовистая! А на вид — лохушка лохушкой.

— Да шо ты. Садись, отвезу! У меня сегодня днюха, вишь, какую ла-а-асточку купил.

Она отвернулась и пошла прочь. Ах ты ж сучонка, к тебе чувак на такой тачке подкатывает, а ты ещё выпендриваешься!

— Ну и что, — брякнула она. — Железяка. Ничего удивительного. И не на таких тачках каталась.

Ах ты ж серость убогая, да кому ты нужна, чушка подзаборная… Или она просто ломается? Цену себе набивает? Ни в жизнь не поверю, что такая замухрышка не захочет настоящего мужика. Ну, уж тебя-то я уломаю, иначе грош мне цена. Внутри клокотала ярость, но я попытался улыбнуться:

— Зачем ты меня обижаешь. У меня день рождения, настроение хорошее, хочется сделать что-то полезное. Садись, а?

— Ну, хорошо, — она открыла дверцу, села.

— Куда поедем?

Повелась! Настроение улучшилось, и я сказал, заводя мотор:

— Ну, рассказывай.

— Что?

Ути-пути, какие мы строгие!

— Как дела?

Опочки! Надулась, зыркнула волком. Да шо ты ломаешься! Я ж вижу, что тапки стоптала совсем, бабок хочешь. И пожрать, наверно, хочешь.

— Нормально.

— Откуда так поздно?

Она рассказала душещипательную историю про день рождения и непорядочных людей. Брешет ведь! Я враньё за версту чую.

— И чё ушла, повеселилась бы!

— Мне так захотелось, — буркнула она.

— Как тя зовут-то?

— Ира.

Я представился:

— Вано.

Да что ж ты так пялишься? Нормальных мужиков не видела, что ли? Ну, смотри, смотри, может, в последний раз выпало тебе счастье на нормальной машине прокатиться. Ща в магазин нырну, затарюсь, и всё тебе будет. И мне будет, что я хочу.

— Тебе чего-нить купить?

— Нет.

Опять артачишься, ну да ладно, и не таких обламывали. В магазине я почесал голову. Чего бы купить? Шампанское, конфеты, колбасу, всё, на большее ты, девочка, не тянешь.

— Ирэн, давай отметим, а? — сказал я, вернувшись.

— Я не пью. Вообще.

Мы не пьём! Не смешите мои тапочки! Уж теперь ты никуда не денешься, не позволю себя кидать. Борзая девка, даже не спросила, сколько мне лет.

— Мне тридцать три — возраст Христа, — сказал я, выкручивая руль. — Как не отметить?

— С женой отметите. Я к вам в машину не просилась.

Проглотив злость, я вывел тачку на объездную. Девчонка закипишевала, завертела головой, но сидела молча. Наконец не выдержала, спросила дрогнувшим голосом:

— Куда мы едем?

Я ухмыльнулся. Попробуй, девочка, догадайся.

— Куда. Мы. Едем?

— К морю. Отметим днюху, и отвезу тебя домой.

Вцепилась в ручку, подёргала: заперто. Неужели так на ходу и выпрыгнула бы? Да не, ломается просто. Вжалась в сидение, глазища заблестели. А так ты мне даже нравишься. Норовистая кобылка.