Infernum. Последняя заря - Нина Мильтон

делает ничего и ни для кого просто так. Даже в этом твоем, казалось бы, радужном и светлом «я для мы» и «мы для я» отражается корысть. Когда одно «я» перестанет делать что-то для вашего «мы», как скоро они исключат его и перестанут делать что-то для него? А? Вот, нечего ответить, потому что всегда было, есть и будет только «Я». «Мы» — это иллюзия, просто скопище «я», объединенных общими интересами и возможностями, иллюзия доброты и безвозмездности. Не ответь добром на добро и в тебя полетят стрелы.

— Я не согласна! — не унималась Ида. — Возможно, вам в жизни только такие и встречались, но вы не думали над тем, что причина в вас? Вы ждете награды за добро и считаете, что все такие же, как вы!

— А кто сказал, что я делаю добро? — от того, как он произнес эти слова, у Иды зашевелились волоски на шее и на руках, ей в моменте показалось, будто в его глазах блеснул огонь.

— О, ты пришла? — эту звенящую тишину нарушил вошедший Ишас, — Отец говорил, что ты придешь за серпом. Но не думал, что ты так рано. — Он остановился, словно не мог понять, свидетелем какой сцены стал: новый помощник буравил взглядом Иду, растягивая губы в лукавой улыбке, Ида же стояла с таким выражением лица, будто сейчас взорвется тирадой гневных реплик, разнося все вокруг в пух и прах. Ишасу прекрасно это знакомо, но сейчас что-то в ней было не так. Ему показалось или в ее глазах отражается тень страха?

— Да, они решили выйти с Моссом пораньше, чтобы к заходу солнца сделать большую часть. У коротышки вечером именины, вот и сегодня хотят пораньше закончить. — Ида отвернулась от Луйса и вернула самообладание, стерев с лица последние капли недосказанности и гнева, смешанного с чувством беспокойства — почему ее так встревожило — и улыбнулась Ишасу как ни в чем не бывало. Луйс продолжил собирать инструменты, будто моментально забыл обо всем и будто в кузнице больше никого не было. Ида с Ишасом задержали взгляды на нем, потом переглянулись и пожали плечами. Ишас закатил глаза, мол, он всегда такой странный и непонятный.

Они не видели, как ухмылялся Луйс, повернувшись к ним спиной, и в его глазах плясали красные огоньки.

* * *

«Вы не думали, что причина в вас» — какой забавной ты ее создал, Отец, мне даже будет жаль нанести вред этой наивной детской мечтательности. Она действительно верит в свет. Она излучает свет. Я давно не встречал в мире людей такого сияния. Наверное, если бы не замысел, я бы забрал ее с собой — уж больно она забавная. Хотя все дело в возрасте, возможно, просто она как маленький щеночек, который мил до тех пор, пока не вырастет. Пока твой идеальный мир не пропустит ее через жернова несправедливости и предательства, пока не дарует ей потери и разочарования. Пока не осчастливит болью и разбитым сердцем. Вот и она со временем обретет эту черствость и жестокость. Она не исключение. Избранная, но не исключение. Такая же смертная. Такая же грешная. Я докажу. Пора.

Глава 5. Видение (ранее 7 Сон)

Всепожирающее пламя взвилось до небес. Оно повсюду. Не сбежать. Не скрыться. Языки огня с лихим азартом рвутся ко всему, словно годами томились в закрытой печи и оголодали. Горит. Горит. Сжигает. Снизу пламя, сверху палящее солнце. Так близко. Так жарко. Огромный шар чистого огня. Почему она тянет руку? Бесстрашно. Ледяное пламя. Испепеляя все вокруг, не трогает лишь ее. Миг — и она в центре выжженного круга. Бескрайнее поле черной золы. Секунду назад был свет, сейчас осталась мгла. Нет ни деревни, ни полей пшеницы, реки засохли, снега на вершинах растаяли и горы осыпались прахом. Боль. Резкая, всепоглощающая боль. Горит. Льдом обжигает все внутри. Горит. Боль.

— Горит… Не могу, горит, нет, я прах от плоти… — разорвали гулкую, осязаемую тишину стоны, раздающиеся то ли во сне, то ли в реальности. Ида краем сознания чувствовала, что это ее голос. Но прозвучал ли он на самом деле?

— Ида, очнись, дитя, проснись! — знакомый голос вытягивал ее на поверхность, пытаясь вырвать из цепких лап кошмара.

— Горит… — крик Иды постепенно перешел в шепот и редкие всхлипы, но руки крепко сжали простыню, а спина, выгнутая дугой секунду назад, плавно опускалась, придавая телу горизонтальное положение. Ей надо вернуться, вырваться из пут, удерживающих на грани сна и яви.

— Ида, — Старый Пот нежно поглаживал ее лоб. Его разбудил резкий вопль, он подорвался, испугавшись, что в дом кто-то пробрался, но пока бежал, услышав про огонь, решил, что лучина не потухла и подожгла дом. Ворвавшись в комнату, он увидел картину, которую нескоро удастся забыть. Неестественно выгнутое тело дочери, кровати касается лишь макушка головы и пальцы ног, руки агрессивно цепляются за простыни. Но длилось это недолго, Ида упала на кровать, резко подмяв простыню и сжав в кулак, спина вновь выгнулась, но лишь слегка. Только голова продолжала мотаться то влево, то вправо. Ида бредила. Он не мог ее успокоить, лишь попытался удержать, чтобы в резком порыве она случайно не покалечилась.

— Ида, — тихо повторил Старый Пот, — дитя, очнись, тебе приснился кошмар, очнись, — он не знал, как быть в этой ситуации, пытался потрясти за плечи, но испугался еще больше навредить, бежать за водой или позвать кого-то на помощь он тоже не рискнул, не смог оставить одну, остался рядом, боясь, что в его отсутствие произойдет что-то, чему он смог бы помешать. Тут веки Иды слегка раскрылись:

— Отец? Что… — она захрипела, не в силах продолжить говорить, но откашлявшись, произнесла чуть увереннее, — что произошло?

— Тебе приснился кошмар, дитя, ты кричала, — Ида заметила, каким бесцветным стало лицо отца и как затряслись его руки. Она напугала его. — Как ты? Что тебя так напугало?

— Я… я не помню, отец, ничего не помню, — последние слова Ида выговорила с нарастающим волнением, так как неведение ее пугало еще больше, но высказывать свои страхи она не хотела. Отец и без того перепугался так, что бледность до сих пор не проходит.

— Принести тебе воды?

— Не утруждайся, я сама пройдусь, умоюсь заодно холодной водой, освежу мысли, да и жарко что-то нынче по ночам.

— Давай помогу, — отец привстал, аккуратно взял ее под руку, помогая подняться.

— Нет, нет, все хорошо, все хорошо, — Ида встала и обняла отца, чтобы немного унять его тревоги. — Сейчас умоюсь и лягу,