Собрание стихотворений 1934-1953 - Дилан Томас

Мне потом мужики говорили: 

Рыдала  она о том,

Что, мол, руки обнажены,

И что так  зацелованы губы –

До черноты запеклись,

И рыдала она – будто в родах, –

И корчилась в муках судорог,

И простыни раздирала,

Но из глаз вырывалась радость…

Так вот я в торопливом фильме

Видел встречу обезумевшей бабы

Со смертью на брачном ложе

Через тень рубежа родового,

Перепутанного с зачатьем,

Слышал каменные слова

Серой птицы с оббитым клювом,

Стерегущей ее могилу:

«Я спиной чуть коснулась постели,

Вся моя утроба взревела,

Я почувствовала в паденье,

Как меня пополам разрывала

Грубая голова…»

57. ТРИ ТОЩИХ МЕСЯЦА

Три тощих месяца

в большом кошельке моего тела, в проклятом

Брюхе этого года, в его богатом самодовольстве!

С горечью я тащу на проверку 

мою нищету и мое ремесло:

Взять, дать – и всё? 

Вернуть то, что было жадно дано, и в никуда унесло?

Вдувать фунты манны 

росой назад в небо?

Да где там – работа слов!

Дар болтовни надеть на слепую палку языка – 

получится помело… 

Подобрать или нет что-то из сокровищ людских –

удовольствие лишь для смерти: в конце концов

Она-то сгребет все валюты любого дыхания любых творцов,

И вслепую, в дурной тьме

Утерянные тайны кое-как сумеет пересчитать.

Сдаться после этих трех месяцев? 

Кто взял чужие мысли, тот заплатит молоху дважды! 

Нет! Друиды в чащобе крови моей да будут затоплены

только моим собственным морем, 

Если с неба взяв этот мир, спалю я его впустую!

Ибо долг мой – создать и обратно небу отдать.

58. СВЯТОЙ, КОТОРЫЙ, КАЖЕТСЯ, ВОТ-ВОТ

Святой, который, кажется, вот-вот 

Как Люцифер или Адам, падет –

Когда все разноцветные равнины рая

Разрушены рожденьем: 

Рожденье – есть  изгнанье! Рай, прощай! 

И всякий, кто рожден, взлетает на последней той волне, 

Целуя призрачной одежды край 

Своим воздушным змеям.

И песнь скалы, как будто песнь стены

Жилья отцовского, там на песке времен

Раскручена... Все глохнет от нее –

И колокольный звон,

И голосок шкатулки музыкальной,

Что был не заведён – а заменён

Шуршащим  кашлем роковых песочных 

Часов, подсчитывающих, как пробегает кровь, 

Часов, явившихся на лике циферблата, который вдруг 

Сложился из бегущих стрелок рук – 

Рук ангела, возникшего на Этне

Последним прошумевшим изверженьем в земле отцов:

Шар  огненный с дырой посередине –

Вулкан – верхушка стога. И колодцы 

Полны вином.

Голодный гимн небес,

Шурша  сандалий мощными крылами,

Поет Гермес.

И пламенея, с ним «поет сонм  херувим»:

Разрезан  хлеб христовой евхаристии!

И в лабиринтах пламенных завистлива

Речь ракушек над самым дном пустым.

Что слава? Лопается как блоха.

И солнцелистые свечные сосны

Вдруг съерундились все  в один спаленный крест

С огрызками бутонов обгорелых,

А корабли на рыбьих  плавниках,

Те корабли, что нам  приносят кровь,

Плывут по разбегающимся волнам. 

С новорождённым вместе выпадает небо, 

И пьяный колокол бьет в воздухе без слов!

Будись во мне, в моем нависшем доме, 

Над грязной раной этого залива,

Между кричаще-красных берегов.

Мой дом, ты выхвачен из суетни, 

Из городской карболовой постели.

Твердь вечная развернута над нами, 

С возвышенными белыми корнями 

Глядит меж облаков в распахнутый мой дом,

И молоко уже во рту твоем. 

Взгляни на этот череп – шар земной

В колючей проволоке всех волос горящих,

В огне мозгов, расплавленных войной! 

Сбрось бомбу времени на рай, на город.

Стропила – выше!  Вырастай из рая, 

Свой смутный страх камнями завали,

Страх перед тьмой убежища былого,

Где скручен ты меж иродов вопящих,

Когда клинки их рядом маршируют,

А взгляд убийственен... И сердцу снова

Приходится пружину заводить: 

Страданью нужно новый рот кормить.

Проснись в миг благородного падения, Не замечая грязного явления цыплят...  Стекает горе с губки сморщенного лба.

Дыханье придержав, железно, как судьба, 

Ты, незнакомец, входишь в наше иродово время,

Кричи же радостно: колдунья-акушерка

Тебя вытягивает в море грубой жизни

И пальцем вверх показывает – «Во!!!»

А солнце гулкую арену сотворит

Из окруженного, стесненного пока 

Руками женственными островка

Для будущих коррид.

59. ЕСЛИ БОЛЬ ПРИЧИНИТ

«Если боль причинит моя голова твоим ляжкам,

Затолкай обратно того, кто стремится вниз! Ну смотри: 

Ведь шарик моего дыханья еще не взорвался,

Он столкнётся с лиловой мордашкой –

И пойдут пузыри! 

Лучше вывалюсь я с червяком веревок вокруг горла,

Но эту сцену я не помешаю актерам доиграть!

Да, для петушьего боя сгодятся игривые фразы зверька,

Я пройду сквозь леса, полные ловушек, затеняя лампу перчаткой,

Буду в утиные часы дня танцевать и клеваться,

И прежде, чем припадая к земле я выгоню призрака, 

В гулкой комнате стукни меня слегка ...

Если жестоким тебе покажется мое мартышечье появленье, 

Отправь меня обратно в сотворивший меня дом,

Моя рука уже нащупывает выход из глубины твоей,  

Кровать – место принятия креста, который буду всю жизнь я нести, 

А чтоб пролететь девять месяцев из глубин и до самых дверей –

Сделай в пустыне прямыми мои пути».

– Нет, нет, ни на сияющее ложе самого Христа, 

Ни на перламутровый сон в чем-нибудь мягком и колдовском

Не променяю я слезы мои – пусть железная у тебя голова, 

Но толкай, дочь или сын, толкай: ведь обратного хода нет, 

А громоздкие ливни с небес льют и ночью и днем.

Вот проснусь, и движенья ослабнут, и  радостно вздохнет пещера,

Где рос ребенок, которому от грядущих бед век свободы не знать,

О моя потерянная любовь, изгнанная из меня какими-то вышибалами!

У зерна, спешащего своим путем от края мокрой могилы,

Есть и голос, и дом – есть где плакать и где лежать.

Оставайся! Нет иного выбора для горстки праха. 

Оставайся у груди, полной молочными морями,

                                            живи, сколько положено лет,

Все равно ни волнами жирных улиц, ни скелетными худыми путями

В ту могилу, из которой ты вышел, 

Возврата в мое спокойное тело нет.

И начало чудес бесконечных откроет тебе этот свет!

60. СЛЕЗЫ У МЕНЯ НА ГЛАЗАХ

Слезы у меня на глазах напоминают мои двадцать четыре года.

(Похорони мертвецов 

                 из страха, что сами пойдут к могиле в трудах и родах!)

На выходе из рождения в мир, на том самом пороге

Я сижу, как портной ссутулясь, и свесив ноги,

И старательно шью себе саван для долгой дороги

При свете плотоядного солнца, кровавое мясо жрущего,

В смертной одежде,

начинаю свой чувственный путь

 вдоль всего сущего,

Мои алые вены полны самой ценной в мире валютой валют,

Но к тому неизбежному поселенью, куда все идут,

Я двигаюсь столько времени, сколько длится мое «навсегда».

НА ПОРОГАХ СМЕРТЕЙ (1946)

61. СЛИЯНИЕ МОЛИТВ

Две молитвы, которые должны прозвучать вот-вот –                      

Из уст ребенка, идущего спать, и из уст мужчины,

По лестнице поднимающегося к умирающей любимой.

Первому все равно, где окажется он во сне,

А второй в слезах по ступенькам идет.                                                        

Две молитвы во тьме вознесутся с зеленой земли,

В ожиданье ответа, обращенные к небу молитвы:

Человека на лестнице и ребенка возле кровати,

Молитвы о мирном сне и об умирающей любви,

Молитвы, которые вот-вот должны прозвучать, – и

Сольются,  сплетутся в одну взлетающую к небу печаль.                   

Так заснет ли спокойно ребенок и зарыдает ли этот 

Мужчина? Но слиянье в одно двух молитв,