Флора и фауна - Райдо Витич

Яковлевич в этом отношении виртуоз, законы джунглей выучил и систему курятника тоже.

Мог ли он влезть под колеса управленческой машины, встать поперек госорганов?

Мог. Клиентура у него большая, по всему шарику раскиданная, и такие изюбры попадаются, что их ни одно лассо не сдержит. И работку такую подкидывают, что волей — неволей, а поперек системы и встаешь, и влезаешь, и на рельсы ложишься. Конечно, Макрухин на рельсы ни за какие дензнаки не ляжет, да и вышел из щенячьего возраста, когда сахарную косточку нужно лично отвоевывать, рискуя своими ушами — для этого у него холуи имеются. К тому же для вышестоящих он свой, хоть и работает больше на себя, но к взаимовыгоде, которая то в одну сторону, то в другую весы спокойствия и терпения тянет. С одной стороны, он информацию своим сливает, бескорыстно помогает в грязных делах, с другой, и сам владеет тем, что знать гражданину подполковнику в отставке не стоит, и уж тем более не нужно знать его людям. Да, систему в системе терпеть не станут.

Может это как раз тот случай, когда влетел Макрухин на какого-нибудь клиента, что интересен не только ему, и, взявшись за его дело, не смог, как обычно, угрем проскользнуть меж молотом и наковальней или переждать на ветке? А теперь спешно реабилитируется и готовит запасной аэродром? Понятно, для себя, хоть строить буду я.

— Я бы вышла замуж, было бы это выгодно.

— А любовь? — поставил передо мной кофе Лейтенант.

"Ну, насмешил вопросом!" — фыркнула я презрительно.

Любовь к деньгам?

К себе?

К свободе?

Ясна и понятна.

Но любовь к другим, когда тебя не тягают в клетку, а ты добровольно прешь в нее с зашоренными этой самой бараньей любовью глазами, другое. И не для меня. Даже в пылкой и любознательной юности меня подобная проза взаимоотношений не прельщала. Чтоб перед подружками и одноклассницами похвастаться дивным экземпляром какого-нибудь павлина или бабуина или получить желаемое, например, независимость от родичей, собственную квартиру, баксы, а не копейки на личные расходы. Это одно и много ума не требует. Когда сердце в процессе окручивания не участвует, партнер становится доступен и беззащитен, как куколка бабочки — хоть дави, хоть на крючок насаживай, хоть препарируй. Другое, когда ты вяжешь не его, а позволяешь вязать себя, включая не ум, а душу и сердце. А кому и зачем их открывать? Их беречь надо, потому что твое и только тебе нужно и важно, остальным плевать, что у тебя что-то кроме красивых глазок и дивной фигурки есть. Это я давно поняла и на грабли доверчивости, как мои ровесницы, не наступала, училась играть, а не любить, исследовала, а не давала исследовать себя. И быстро стала мастером в этой игре с огромной практикой, такой, что за десять последних лет ни одного нового типа мужчин и женщин не встретила, зато окончательно убедилась — люди — звери и живут на инстинктах, которые, как нитки марионеток, легко дергать и за это получать желаемое. Наверное, этим я и привлекла Макрухина. Надо сказать, поначалу даже он от меня поплыл, а потом, когда понял, что не он, а я, сопливая малолетка, играю им, обалдалел. Еще бы, ему было тридцать семь, мне шестнадцать, а у меня уже хватило ума прижать его к стенке и раздеть догола так, что он не сразу сообразил.

Семья, работа, свобода, сердце — все лежало в моей маленькой ладошке и работало на меня, когда и как я хотела. Постепенно она сжималась, превращаясь в кулак, и вот пальцы сомкнулись. Старый педофил значительно мне надоел своими серенадами и выложил за мое терпение половину того, что имел, и грозил расплатиться свободой, если не отдаст все. Статью за развращение несовершеннолетних никто не отменял и он бы проиграл, если б у меня было столько опыта, сколько сейчас.

Но хитрый питон ловко вильнул хвостом и вовремя ушел в джунгли от недостаточно опытной малолетки, оставив лишь кусочек своей кожи в руке. И видно из-за нее далеко не ушел — свое всегда жалко. Он остался приглядывать за мной из зарослей, потрясенный моим проворством. Охотился на меня, ожидая подходящего момента, а я о том не знала. Возможно, он еще пылал страстью, возможно, хотел отомстить, но, видно, понял, что со мной лучше дружить, чем любить, лучше сотрудничать, чем мстить. Я животное свободолюбивое, меня арканом не возьмешь, а давление приведет к тому, что я взбрыкну и умчусь в прерию, ломая заграждение. Он это понял, он изучил меня, пока я бегала от вольера к вольеру в поисках достойной стаи. Прошло три года и он дождался — я оступилась, влезла в нору чужой юрисдикции, вскрыв замок уголовного кодекса, и славно полакомилась… на три статьи сразу. Тут он и вылез из зарослей с милейшей улыбкой довольной охотой змеюки. Мы встретились с ним вновь и серьезно поговорили. Наши интересы совпали. Он помог мне, а я с тех пор помогаю ему. Эти отношения нас вполне устраивают внешне, но кто знает, не ждал ли питон еще много лет в засаде, чтоб удовлетворить еще один свой рефлекс — месть?

Может, мне испугаться?

Но как раз этого я не умею. Страх с рождения слишком сильно преследовал меня, возникая по поводу и без, и в один момент надоел. Я вдруг поняла, что благодаря ему бегу от себя и от жизни, уворачиваюсь от трудностей и живу, как мышка с норке, боясь лишний раз выглянуть на свет, пригласить в свою норку хоть того же хомячка. Страх формировал привычки, диктовал мне свои условия существования, управлял мной, словно отдельная сущность, причем более умная, тонкая в своих кознях. И я решила взбунтоваться и выгнать его, позаимствовав его коварство для собственных нужд, а не против.

Для начала четко поняла, что он мне не нужен и аргументировала — почему. С ним я была уязвима и ранима, обидчива, недоверчива, испуганна и замкнута. Я жила в полной, абсолютно счастливой семье, но все время боялась, что что-нибудь произойдет, и моя семья распадется или, того хуже, родители умрут. Я хвостиком ходила за мамой, боясь, что она исчезнет, стоит мне выпустить ее подол из рук. Я все время влезала меж матерью и отцом, шли ли мы гулять или ложились спать, только так чувствуя себя спокойной и уверенной. Слева мама, справа папа, оба живы, здоровы, рядом со мной — вот он предел счастья.

Я слишком любила их и слишком боялась потерять, чтобы этого не произошло.

Отец ушел от нас. Это было больно, это было страшно, это было обидно.

Мама переживала очень сильно, она перестала замечать меня, все чаще срывалась и глупела на глазах, устраивая то мне, то отцу сцены, принялась шантажировать мной, словно вещью, а отец в ответ принялся настраивать меня против нее. Глядя на все это, я поняла, что главная беда не в том, что нам плохо, а в том, что мы сами виноваты в своих неприятностях. Мы доверяли отцу и любили его, мы сами позволили доставить нам боль, привязавшись к нему. И поняла, что нельзя никому верить, если даже родной человек способен предать, и нельзя никого любить, если это не ценится даже в близком круге, а используется, как оружие против тебя, а счастье, к которому все стремятся — миф, миг, замок на песке. Тогда же я поняла, что люди — звери, живущие на инстинктах, и способны, как крысы, есть своих детенышей, спариваться с первой попавшейся самкой, жить, удовлетворяя лишь свои сиюминутные нужды. Именно свои, потому что на соседние, чужие — им плевать. В этой жизни каждый за себя и каждый для себя.