Золотое Дѣло - Игорь Сапожков

Элиса хотела поскорее убраться из Берлина, здесь её раздражало практически всё: огромное скопление автомобилей, грубость водителей и невнимательность пешеходов, сложность дорожных развязок, тяжёлый воздух насыщенный выбросами, расположенных вокруг города химкомбинатов. Выехав за город, она почувствовала себя уверенней. Дышать действительно стало легче, типовые многоэтажки сменили холёные, пригородные коттеджи. Вскоре и они остались позади, Захар приоткрыл окно и восхищался ухоженным ландшафтом. Он не первый раз приезжал в Германию, но всегда поражался безупречной чисте, не только столичных улиц и площадей посещаемых в основном туристами, но и всей страны — небольших посёлков, железнодорожных полустанков или маленьких, сельских магазинчиков. Широкое, ровное, как зеркало шоссе, было окружено зелёными лугами и сенокосами. Казалась эти поля, были смоделированы с геометрическим совершенством. Время от времени дорога ныряла в короткий тоннель, иногда поднималась в гору, изредка объезжала озеро или кладбище, но всегда была безукоризненно гладкой и ровной.

Элиса разыскала его в конце шестидесятых. Захара неожиданно вызвали в отдел кадров института, в котором он работал. Как только он вошёл в кабинет кадровик осторожно выскользнул, оставив его наедине с невзрачным человеком татаро-монгольской внешности, в мятом сером костюме. Человек сидел на краешке стола и с аппетитом ел зелёное яблоко, он с хрустом откусывал большие куски и не жуя их проглатывал. Покончив с фруктом, он рывком поднял на Захара острые, словно наконечники стрел глаза и как-то странно начал разговор.

— С чего бы это нас разыскивала гражданка ГДР?

— …

— Некто фрау Элиса Ленц, художница между прочим, — он по-ковбойски хлёстко выхватил из заднего кармана брюк сложенный в четверо лист бумаги, развернул его и прочитал, — участница международных экспозиций. Её картина «Спящий солдат», выставлена на ВДНХ в павильоне СЭВ.

… — Захар недоуменно молчал.

— Значит не знаете… Или не помните… Или не хотите вспомнить… — он зачем-то стал говорить короткими фразами, — а вот мы помним… Например помним, как в сорок втором под Ташкентом при очень подозрительных обстоятельствах, исчез грузовик с медикаментами, — он прищурил и без того узкие глаза.

— Послушайте, — не выдержал Захар, — вы можете мне объяснить, что вы от меня хотите?

— Мы хотим вам помочь! Помочь всё вспомнить…

— А разве я просил о помощи?

— Ну ка немедленно прекратить балаган, — человек наконец-то встал со стола, он оказался на целую голову ниже Захара, — зря я сюда приехал, нужно было вас вызвать к нам. У нас многие вспоминаю, то чего раньше не знали. Доводилось бывать на Лубянке?

— Послушайте, как вас зовут?

— Называйте меня Валентин Валентинович, пока…

— Я и вправду не понимаю, что вы от меня хотите…

Тогда Валентин Валентинович, вытащил из того же кармана, уже другую бумажку, но тоже сложенную в четверо и швырнул на стол. Захар развернул её и хотя прошло уже больше двадцати лет, моментально узнал Элису.

Они встретились на ВДНХ. Элиса была в Москве с какой-то делегацией, ей едва удалось вырваться на несколько часов. В павильон СЭВ, она вошла раскрасневшаяся от мороза, в её светлых волосах медленно таяли снежинки. Они стояли под картиной, на которой был изображён пьяный спящий Захар и не могли оторвать взгляд друг от друга. Растаявшие снежинки превратились в маленькие капельки и изумительно сверкали, отражая свет хрустальной люстры. Вскоре динамик-полиглот напомнил на двенадцати языках, что павильон закрывается через четверть часа. Когда помещение совсем опустело, Захар снял пальто, расстелил его на полу и достал из кармана бутылку водки. Заведующий павильоном, узнав известную художницу оставил им свет, а потом даже принёс стаканы и несколько марокканских мандарин. Элиса давно уже опоздала на все запланированные мероприятия, она положила голову Захару на плечо и слушала, и слушала… Слушала про первую бомбёжку унесшую жизни всей семьи, слушала про неожиданную эвакуацию, про медальон Кёлера, про гибель Рощина. Захар пил и рассказывал, как после смерти Анны Кирилловны, по доносу соседей, его выселили «с незаконно занимаемой жилплощади», как он четыре месяца жил на Киевском Вокзале, пока не освободилось место в университетском общежитии, как днём он учился, а ночами работал на строительстве подземных переходов. В словах Захара было столько боли и одиночества, что на глазах Элисы, несколько раз появлялись слёзы.

Остатки водки, Захар отдал дежурившему на улице Валентину Валентиновичу. Он прятался за тумбой с облезшими афишами, пытаясь защититься от метели. Схватив бутылку окоченевшими пальцами, он лихо сорвал с неё зубами пробку и опрокинул в себя голубоватую, в свете фонаря, жидкость. Когда последняя капля медленно скатилась в его горло, он громко икнул, смущённо улыбнулся, двинув высокими скулами и благодарно посмотрел в глаза Захару. В это время резкий порыв ветра поднял в воздух фонтан снежинок, Захар прижал к себе Элису и они пошли к стоянке такси…

С того времени каждый раз, когда Элиса приезжала в Москву или Ленинград, Захар брал на работе отпуск и они проводили время вместе. В один из приездов Элиса предложила Захару поехать в его родной город, он было загорелся, а потом передумал, так и не объяснив причины.

Проезжая маленький, живописный городок Шкёдиц, Элиса притормозила.

— Поедем пообедаем или сразу в клинику?

— Как тебе удобно.

— Я думаю перекусать…

— Перекусить, — поправил её Захар.

— О да, перекусить, быстрый мittagessen, потом купим конфет для Михаэля и поедем в клинику.

Захар согласно кивнул.

Они оставили автомобиль в переулке возле кирхи. Им приглянулась крохотная закусочная с пёстрой вывеской на противоположной стороне площади. В помещении густо пахло пивом и копчёнными сосисками, они выбрали столик на улице и к ним тут же подошёл официант. Элиса не спрашивая Захара (она прекрасно знала его вкус) сделала заказ и достала из сумочки перламутровый портсигар.

Четырнадцать лет назад, Элиса родила сына. Мальчик родился больным, муж уговорил её отдать ребёнка в приют. Она даже не успела дать ему имя, Михаэлем его назвала нянечка в отделении новорожденных. Элиса сопротивлялась, но всё же уговоры мужа и свекрови взяли верх. Два месяца она сходила с ума от тоски, умоляла мужа вернуть ребёнка, даже стала пить успокоительные капли. Муж не соглашался, выдвигая новые и веские доводы, тогда она сделала это сама. Однажды вернувшись с работы и услышав детский плач, он без слов собрал вещи и не сказав ни слова ушёл. Через пол года они развелись. Забота о ребёнке занимала всё время, Элиса забросила живопись, подрабатывала иллюстратором одновременно в нескольких журналах. Через восемь лет болезнь обострилась, Михаэля больше нельзя было держать дома, мальчик перестал её узнавать, у него начались частые обмороки и припадки. Одна из подруг посоветовала ей хорошую клинику, именно для детей с такой инвалидностью. Клиника находилась в Лейпциге, в двух часах электричкой от Дрездена и располагалась в старинном замке с острой черепичной крышей, окружённым фруктовым садом. Главврач и по совместительству директор клиники доктор Петер Вебер, был прекрасным специалистом и очень добрым человеком. Он обстоятельно объяснил Элисе, что мальчику будет лучше находиться, под присмотром квалифицированного медицинского персонала. Элиса уехала с тяжёлым сердцем, она навещала Михаэля каждые выходные и действительно, со временем убедилась в правоте доктора Вебера.

Теперь у Элисы появилась масса свободного времени и чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, она снова взялась за кисть. Она сняла небольшой дом на окраине города с крохотным двориком, выходившим на берег Эльбы и Мост Августуса. Одну из комнат она переоборудовала в мастерскую, установила огромные окна пропускающие в помещение больше света. Только сейчас, она поняла, как соскучилась по запаху свежей масляной краски, скрипу кисти о сырой холст, ощущению полёта художника, рисующего небо. Однажды копаясь в своих старых альбомах, она наткнулась на угольный эскиз спящего солдата. На оборотной стороне листа, нервным прыгающим почерком, на русском языке была сделана надпись: «Рядовой Захар Пандир. Май, 1945 год». И тут она вспомнила… Вспомнила молодого, пьяного солдата, спящего на шинели в Дрезденской Галерее Старых Мастеров. Вспомнила офицера с добрыми глазами, поющего «Катюшу». Вспомнила, что это именно он подписал эскиз, а потом ушёл не попрощавшись, взвалил на себя пьяного солдата, оставив ей мешок с галетами и американской тушёнкой. И тогда, натянув на раму чистый холст и смешав краски, она почти не глядя на эскиз, по памяти стала писать спящего солдата. Солнце давно утонуло в Эльбе, за окном неистово трещали цикады, от нехватки света у Элисы слезились глаза. За ночь, она несколько раз заваривала кофе, под утро, падая с ног от усталости, она так и уснула в измазанном краской комбинезоне, на коротком диванчике напротив мольберта.