Комендантский патруль - Артур Черный

Что-то там упорно, прямо-таки злостно не срабатывает и не получается с раскрытиями преступлений, а потому после обеда всю службу, кого удалось собрать, Тамерлан с Безобразным строят на плацу под окнами Тайда.

Мы, около двадцати участковых, во главе с Рамзесом Безобразным едем на проспект Ленина, где по прочным слухам вновь разбирают дома.

Грязная, замазанная пылью банда с ломами и кирками ковыряется во внутренностях рваных двухэтажек, пилит, из своей любви к разрушениям, покосившиеся уступы стен.

За грудой развалин маячат автоматные стволы, выгоревшие на солнце, потасканные горными рейдами камуфляжи. Кадыровцы. Бывшие боевики, сложившие оружие и перешедшие на нашу сторону. Из них, нескольких тысяч сдавшихся в плен, сегодня сколочено одно из самых мобильных подразделений республики, Служба безопасности, подчинявшаяся поначалу погибшему президенту Ахмату Кадырову, а затем перешедшая к его сыну Рамзану. Своеобразная национальная гвардия.

Чеченцы во главе с Рамзесом что-то выясняют на своем языке у кадыровцев. Рабочие, пользуясь моментом, медленно, как тараканы с хлебного стола, расползаются подальше от нас и от сваленного рядом кирпича. Один из них, симулянт, держась за сердце и напустив на себя мученический вид, пытается также проскочить за наши спины. Я поворачиваюсь к нему лицом, замираю и молча смотрю в глаза. Чеченец со вздохом усталого каторжника выдавливает из себя:

— Поди, сердечника-то не будете в милицию забирать?..

Не шевельнув ни одной мышцей, спрашиваю его:

— А дома разбирать — сердце не болит?

Еще сильнее сжимая у груди руку, мужик начинает оправдываться:

— Так я ведь только кирпичи перекидываю.

— И ничего? Не болит?

— А что тут такого? Я сам слышал, как Путин по телевизору сказал, что все здания разрушенные сносить надо. Взамен их новые строить будут.

— И что, Путин сюда тебя назначил, проинструктировал?

— Нет. Ну он же сказал… Я сам слышал…

— Не ври. Он не так сказал.

— Ну а что такого-то? Мы, которые не надо разбирать, не трогаем. Только списанные.

Я устаю спорить:

— Тебе-то откуда знать, списанный этот дом или нет? Вам волю дай — весь Грозный по кирпичикам разнесете, всю Чечню. Уйди от меня.

Но мужик не уходит, говорит про то, что семью кормить нечем, что самому одеться не во что, что никак не может выбраться из нужды. И здесь, как бы то ни было, он прав.

Кадыровцы, еще несколько минут переговорив с Рамзесом Безобразным, увозят нескольких рабочих с собой.

Тамерлан в отделе спрашивает, почему никто не доставлен. Чеченцы вкратце обрисовывают ситуацию, объясняют встречу с кадыровцами и неизвестные темные переговоры их с Рамзесом.

Начальник участковых темнеет лицом и, сложив бессильно руки, устало смотрит в пол:

— Задолбал уже этот Безобразный со своими мирными договорами. То с тем договорится, то с этим. На меня уже косятся. На меня уже думают, что я вместе с ним там поборами занимаюсь.

Даже могучий, сильный Тамерлан не может противопоставить себя рыхлому, трусливому Безобразному. Тот есть приближенное к Тайду лицо, ходит у него под крылом, обо всем докладывает и, более того, уже прочит себя на место начальника участковых. Конец тогда службе.

Неудавшийся поход на кирпичных королей перерастает в поход на бензиновых. Вдоль того же проспекта Ленина мы собираем огромные двенадцатилитровые бутыли с самоварным бензином. Целые ряды их с табличками «Россия. 9 рублей» тянутся по обочинам сухой дороги. Как правило, хозяева их при виде милиции прячутся в доме, а бензин отставляют на произвол судьбы, по приговору которой мы и складываем в «уазик» все эти бутыли и канистры. Однако есть и такие, обычно женщины, что яростно защищают свое имущество, кричат, машут перед нами руками, пускают слезы. Во время одного из таких скандалов Усама Бен Ладен разбивает три бутыля об асфальт. Резкий запах конденсата, усиливаясь на жаре, заставляет нас торопливо уйти от этого двора, где еще что-то кричит по-чеченски женщина и свирепо рычит всегда спокойный Бен Ладен.

После вечернего построения мы по привычке тянемся за Тамерланом в кабинет участковых на совещание. Но тот зло отрезает:

— Не буду у вас совещание проводить! Все равно ничего не сделали!

5 июня 2004 года. Суббота

В 08.00 не в меру крикливый и суетливый Рэгс строит отдел на зачистку. У него на устах куча вопросов и один, особенно главный: куда сегодня? Рэгс прекрасно знает, что зачистка, знает, что надо отправить людей, но только не знает куда. Он бегает от одного фланга к другому и подобострастно, стараясь не показать своей некомпетентности, то и дело спрашивает у нас:

— А кто-нибудь знает, что за зачистка?..

Обычно в частые минуты таких жизненных сомнений, Рэгс, уповая на господню милость остаться безнаказанным, просто выгоняет нас за ворота с кратким напутствием: «Идите на зачистку!» — не указывая куда. Но сегодняшняя, какая-то неслыханно серьезная и ответственная, а потому страх быть битым за свою халатность превозмогает, и Рэгс назначает новое построение через час, дожидаясь, когда выяснится вопрос, куда?

В 09.00 и 10.00 мы еще дважды репетируем построение на зачистку, пока в 11.00 не назначается контрольное. Вопрос выяснен и, набившись между тесных стен автобусной будки отрядом из тридцати человек участковых и пэпээсников, мы едем в Старопромысловский район Грозного, где намечается общий рейд обоих отделов по уничтожению процветающих там нефтезаводов и нефтеколодцев.

Медленно тряся жестянками своего корыта, выезжаем за городскую черту Старых Промыслов. Чеченцы рассказывают, как в 2001 году здесь был уничтожен наш российский ОМОН. Зажатых с обеих сторон возвышенностями ребят долго расстреливали наши воинские части, что в ночной темноте приняли своих за боевиков. Ни тем, ни другим не было сообщено друг о друге. Вояк предупредили, что в их сторону возможен прорыв боевиков, а ОМОН на предупреждающие выстрелы военных остановиться решил, что попал в засаду, и открыл огонь.

Старший группы Тамерлан останавливает автобус в чистом поле у высокого лысого холма. Мы выпрыгиваем в полуденную жару ясного дня. На севере, синея своей кривой, ломаной линией, тянутся толстые горбы Терского хребта. В неизбывном горе нашей жестокосердечной жизни, среди плоских полей и степей Нижней Чечни, от горизонта до горизонта равнодушно протягивается его старое, просевшее от времени тело. Блестящее, разнопестрое равнинное полотно, касаясь краями небесной сини, сбегает к косым отрогам хребта. Срываясь птицей с высушенных высот, вольный, беспечный ветер гуляет над обреченной на страдания родиной.

Вечный скиталец и странник, Бродяга первым спешит на вершину одинокого холма. Тамерлан под общий хохот кричит ему вслед:

— Завещание написал?

Меня разбирает детское любопытство: что увидел там, на холме, Бродяга. Перепрыгивая через высокие кусты бурьяна, в мыслях опасаясь наступить на дикую мину, оставленную здесь войной, я торопливо бегу за товарищем и радостно обгоняю его перед самой вершиной. За нами увязывается и Плюс.

На фоне далеких стад овец и коров, на фоне упирающегося в горизонт Грозного и черных тонких столбов горящей нефти мы попеременке фотографируем друг друга. Плюс берет с меня клятвенное обещание сделать ему фотографии.

У автобуса одна за другой скапливаются машины Старопромысловского отдела. Старший от них, молодой, печальный старлей на вопросы Тамерлана — есть ли на руках боевое распоряжение, приказ на спецоперацию и план действий на случай ЧП — только молча разводит руками. Ничего этого нет.

Вместе с товарищами Старопромысловского мы устраиваем митинг, вынося на обсуждение план дальнейших действий. Не имея никакой законной подоплеки, кроме устных распоряжений, от которых всегда могут отказаться те люди, что их отдали, не имея достаточных сил, связываться с нефтью глупо и опасно. А потому выносится общее решение: по домам.

До 16.00 мы с Ахиллесом, Бродягой и Сквозняком протираем в кафе штаны и напиваемся ледяной минералкой, после чего тихо просачиваемся по двое с пятиминутным интервалом в отдел, где ложимся спать.

Вечернее совещание. За старой партой командирского стола качает головой вернувшийся из кабинета начальника Тамерлан:

— Вот тебе, блин, отцы-командиры… Рэгс даже не спросил меня, что была за зачистка, где была и чем закончилась.

Участковый-чеченец вторит ему:

— Он не помнит вечером, что происходило утром. Я у него как-то отпрашивался на день домой за город, а потом получил выговор, что отсутствовал на работе. «Я, — говорит, — забыл записать твою фамилию и думал, что ты сбежал».

6 июня 2004 года. Воскресенье

Утром Тамерлану некогда, и он коротко ставит задачи на день:

— По рабочим местам!