Рис - Су Тун

– Я пешком доберусь. Провожай!

Они молча шагали бок о бок в одном лишь локте друг от друга. Толпа из театра исчезла в ночном полумраке, и улица вновь погрузилась в безмолвие. Внемля звучанию собственных грузных шагов, наблюдая, как две непохожие тени сливаются, вновь разделяются, словно неспешно текущие струи, У Лун ощущал, как какой-то комок, разрастаясь в груди, напирает на сердце и легкие. Вот почему было трудно дышать, из-за этого мысли пришли в беспорядок.

– Я думал, вы плакали. Кто же мог знать, что вы в театре. Еще с мужиком.

– Отодрать его дядю! – Чжи Юнь, стала хлопать рукой по столбам фонарей, чертыхаясь сквозь зубы. – Я псине хотела одной показать, что могу без него развлекаться. Плевать. Мне на всё наплевать.

Воздух был стыл и влажен. Мохнатые перья снежинок, заполонившие мало-помалу ночной небосвод, исчезали, касаясь земли. Миновав освещенный торговый квартал, они вышли на темную улицу Каменщиков. Здесь Чжи Юнь мигом сбавила шаг, заглянула У Лун’у в глаза и, шагнув в его сторону, мягко задела плечом.

– Я замерзла. Ты слышишь? Замерзла, тебе говорю!

– И мне тоже не жарко.

У Лун, задрав голову, глянул на белые перья. Ну, надо же, снег. Знать, не часто он здесь…

– Ты меня обними. Так гораздо теплее.

Раскрыв в изумлении рот, он взглянул на кудряшки недавно завитых волос, чуть присыпанных слоем холодных жемчужин. В глазах у Чжи Юнь проступала и мягкость, и страсть.

– Испугался чего? Ведь никто же не видит. Да если б и видели... Я говорю, обнимай!

Помедлив немного, У Лун протянул непослушную руку, пристроив озябшие пальцы на мягкое место Чжи Юнь. Его губы задвигались, будто бы он собирался промолвить...

– Сюда, – ухватив кисть У Лун’а, Чжи Юнь подтянула ее к пояснице. – Покрепче прижми. Где силенки оставил?

Лицо обжигал кипяток. Опускавшиеся на надбровные дуги снежинки уже не студили, но лишь освежали чело. Рука плетью обвила ее поясницу, и он ощущал через вату и шелк налитую упругую плоть. Камень в горле спускался все ниже, под самое брюхо, и что-то взбухало в паху, но нет силы взглянуть. Нет отваги смотреть хоть куда бы то ни было. Крепко обнявшись с Чжи Юнь, У Лун плелся по улице Каменщиков, размышляя о крысе. О крысе, что тащит поживу в укромный тайник.

– Песьеглазая мразь, – процедила, прижавшись к У Лун’у, Чжи Юнь. – Он не бросил, сама бы ушла. Сил терпеть уже не было.

– Ты меня в это втянула, – к У Лун’у вернулся дар речи. – Меня дурачком…

– Странно мир наш устроен: мужик, так пожалуйста с бабой, а баба, не смей с мужиком, – Чжи Юнь прыснула смехом. – Мамуля всё это поправит.

У Лун наконец-то смекнул, что желает Чжи Юнь. Томный блеск ее глаз был изменчив как водная гладь. В уголках ее рта притаилась пьянящая, неуловимая как сновиденье улыбка. Погладив его по руке, Чжи Юнь повлекла ее выше и выше, пока под ладонью У Лун не почувствовал пышную грудь, и немедленно тело его обернулось колеблемой ветром травинкой. Он еле сумел устоять на ногах.

– Титьки знатные, только ему не нужны, – бормотала Чжи Юнь. – Их тебе отдаю. Мне без разницы ныне.

В диковинной позе У Лун семенил подле барышни. Тщетно пытаясь потрогать – суставы негнущихся пальцев сковали незримые узы – У Лун всей ладонью давил вожделенную титьку. Он чувствовал ритм её сердца – спокойный, размеренный. И ощущение это будило в душе неприязнь. Да, я лапаю грудь на весь город известной, привычной к любому беспутству дешевки. Спокойна она. Вот дешевка бесстыжая!

Они еще долго стояли у входа в лабаз. Сумрак улицы Каменщиков и мохнатые хлопья снежинок скрывали их тайные ласки. Облапив Чжи Юнь, обслюнявив ее тепловатый загривок, У Лун, наконец, провалился в обитель бессмертных: умолкло сопенье, гортань издала низкий рёв, и дрожащее тело исторгло струю клейкой жижи. В штанах стало склизко и холодно.

Утром весь двор был покрыт тонким снежным ковров, исчезавшим под пятнами темных следов на протоптанных за ночь тропинках. Снег городской не идет ни в какое сравненье со снегом в селении Кленов и Ив. Здешний снег даже рот не откроется снегом назвать: просто иней какой-то. У Лун оглядел небосвод. В синем небе, подобно грибам, разрастались, хирели, совсем пропадали из виду клубы сизо-черного дыма: чадила с утра близлежащая мануфактура.

У Лун взял топор и, усевшись на корточки, стал им кромсать отсыревшие чурки. Топор, проржавевший и очень тупой, то и дело отскакивал.

 – Ай!

Растирая отбитую кисть, он увидел на ней ярко красную струйку. Сколько же раз в эту зиму он ранил ладонь? Каждый раз за работой. У Лун обслюнявил кровившую рану. Неведомым образом это движенье заставило вспомнить о шее Чжи Юнь. Он взглянул на окно ее спальни. Все ставни закрыты. Дверь ночью зачем заперла? Вдруг в окне промелькнул по-кошачьи влезающий в спальню Крепыш. Появился на миг и пропал. У Лун помрачнел и со злобой ударил по чурке, как будто тем самым пытаясь стравить распирающий грудь жгучий пар.

Еле слышно хрустя по снежку, Чжи Юнь мягко подкралась к нему со спины и, просунувши туфлю меж ног, придавила мошонку.

– Черт, больно! – У Лун подскочил, прижимая промежность. – Чего озоруешь? Увидят.

– Боишься? – смеялась в ладошку довольная шуткой Чжи Юнь. – Вчера многовато тебе позволяла. Сегодня узнаешь, насколько мамуля люта.

 Незастегнутый ворот Чжи Юнь обнажал белоснежную шею, всю в красных подтеках, похожих на яйца жуков.

– Там на шее, – У Лун одурело смотрел на поросшие желтым пушком, окруженные сеточкой синих сосудов засосы. – Это что, я покусал?

– Ой, глазищи страшенные вылупил. Прямо мамулю сожрет, – не ответив ни да и ни нет, та одною рукой застегнула все пуговки. – В брюхе прескверно. Пойду овощей пожую.

Перепрыгнув поленья, Чжи Юнь поспешила на кухню. «Бим-бам!» – У Лун выронил ржавый топор. Этим утром все чувства его обострились. Он слышал, как с чана сдвигается крышка. Он слышал, как барышня жадно хрустит овощами. У Лун опустился на корточки. Перед глазами витали засосы на шее Чжи Юнь. Неужели действительно я? Покачав головой, он махнул топором. Сучковатый чурбан разлетелся на мелкие щепки.

В окне, догрызая сочащийся свежим рассолом кусок, показалась Чжи Юнь. Щуря глазки, она помахала рукой, зазывая У Лун’а на кухню. Помявшись немного, уверившись, что на дворе никого, он влетел в приоткрытую дверь и уперся раками в края приоткрытого чана.

– Зачем я тебе?

Перед ним колыхалось его отражение. Сердце неистово билось в груди.

– Вкуснотища! За раз могу бочку умять, – дожевав поскорее, Чжи Юнь подступила поближе к У Лун’у, пристроив ладони ему на штаны. – Дай о них оботру, всяко тряпки почище.

– Всяко меня вы за псину считаете, – тот, приподняв вверх лицо, оглядел закопченную балку. – Вы, стало быть, люди; а я у вас пес.

– Здоровенный такой кобелина, – хихикнув, Чжи Юнь задержала ладонь у него на бедре и, уставившись прямо в глаза, стала мало-помалу вести ее выше. – Кобель! Уж я вижу, чего ты задумал, бесстыжий. Экою песью елду отрастил!

Свесив голову, он неподвижно стоял возле чана. Вцепившись в края, У Лун остолбенело смотрел, как изящные пальцы Чжи Юнь, словно когти, скребут его плоть. Сквозь заполнивший кухоньку смрад овощей пробивался дух женского тела. В глазах вдруг опять появился раздувшийся лик Крепыша. У Лун сник, отшатнулся и, вырвавшись из цепкой хватки Чжи Юнь, оттолкнул её в сторону:

– Я не кобель, мне дрова рубить надо.

В дверях он едва не столкнулся с Ци Юнь, дравшей гребнем косицу.

– Тьфу, мерзость! Блевать меня тянет от вас, – сплюнув наземь, Ци Юнь извлекла из расчески застрявшую прядь.

– Я чего? Я совсем ничего, – У Лун невозмутимо прошествовал мимо. – Не веришь, сестру поспрошай.

– Очень надо. И так всё понятно, – Ци Юнь отворила ногой дверь на кухню.  – Дешевка! Давнишняя язва гниёт, уже новой украсилась. Нет во всем мире дешевле дешевки!

Чжи Юнь, закатав рукава, влезла в чан, напихав полный рот овощей:

– Вкуснотища! И кто в этот год их солил? Я такие всех больше люблю.

У Лун снова махал топором, когда из полутемного зала во двор заявился хозяин:

– Опять вы шумите.

У Лун помотал головою:

– Не мы: я с утра за работой, они разругались.

– В отчизне разброд, и в семействе бедлам. Ну и жизнь! Лучше смерть, в самом деле.