Отрок. Часть 7. - Евгений Красницкий

Хреново».

— … Отвели к Бурею, он шею парню помял, помял, со второго раза помогло — в руке мурашек больше нет. А на шею Настена ему такой ошейник из прутьев сделала, так, что головой не пошевелить. Обещает, что поправится, но не говорит: скоро ли.

— А Роська?

— А чего «Роська»? Задницу разодрал. Так не сильно — штаны больше пострадали. В седле, конечно, дней десять не сидеть, а так — ничего. Двух девок еще схоронили…

— Как?!

— А, вот так… — Дед тяжело вздохнул. — Семен, видать, сильно за брата Пимена отомстить хотел. Самый первый к нам на двор залез и дальше всех прошел. Когда стрелять начали, он в сарай, где две девки сидели, заскочил. Девки дверь чем-нибудь подпереть не догадались, ну он обеих и того… Потом мы вдвоем с Лёхой его еле угомонили, озверел совсем.

— Так, деда, у меня — пятеро. У матери — двое. А против нас сколько было?

— Семнадцать.

— Так мы что, из шестидесяти семи ратников семнадцать потеряли?

— Нет. — Дед потер ладонями колени и отвернулся, словно не хотел смотреть на Мишку. — Только девять. У Степана-мельника только один сын ратником был.

Второй должен был в этом году новиком стать, а третий — тебе ровесник. У Власа тоже сын новиком должен был стать. И еще пятеро обозников с ними были.

— Трое — совсем дети еще… — Мишка прикусил язык, но дед отреагировал на его оговорку с какой-то тоскливой злостью:

— А твои? Старики, что ли? Дожили — дети друг друга режут… Машка замерла с ложкой в руке, уставившись на деда и не замечая, что каша капает ей на колени.

— Обозники, вроде бы, не должны были… — Мишка торопливо перевел разговор на другую тему. — Бурей же…

— Бурей не Бурей, должны, не должны! — Передразнил внука дед. — А вот, взяли и пошли! — Помолчал немного и добавил уже более спокойным тоном: — Были там двое… Давно зло на меня держали.

— Так двое, деда, а пришли пятеро.

— А! — Дед махнул рукой. — Дураков не сеют, не жнут — сами родятся. Помнишь: один по середине улицы побежал, сам под выстрелы подставился?

— Помню, в него мои ребята сразу три болта засадили.

— А ты его узнал?

— Нет…

— Пентюх это был! Я же говорю: дурни! Роська твой еще… — Дед поднялся с лавки и, стукая деревяшкой, сделал несколько шагов по горнице. Наткнулся глазами на Машку и, уже не сдерживаясь, заорал:

— Чего вылупилась? Корми уже!

— Погоди, Маш. — Мишка опять отстранил поднесенную сестрой ложку. — Деда, что там с Роськой?

— Ты, когда со двора выезжал, заметил, что под забором раненый лежит? Мишка вспомнил скрюченную фигурку, лежавшую возле самых ворот лисовиновского подворья.

— Заметил, деда. А что?

— Это младший сын Степана был — тебе ровесник. — Дед уставился в узенькое волоковое окошко, словно в него можно было что-то рассмотреть, кроме стены соседнего дома. — Это Роська ему болт в кишки засадил, у вас же все болты меченные — всегда видно: кто, куда попал.

— Да, ну и что?

— Пацан двое суток умирал, криком исходил, а Роська все двое суток с драной задницей в церкви простоял на коленях — о выздоровлении его молился. Алена его на руках домой принесла — обеспамятел. И сейчас, вроде как, не в себе.

«Ну, да! Я же и раньше замечал, что Роська на религиозной почве слегка подвинулся, но что б настолько? Беда…».

— Все осатанели! — Продолжал дед, уставившись в окошко. — Митька твой… Мало того, что Сашке за Григория и Марка голову в блин кистенем размолотил, так еще и варвариного мужа чуть не ухайдакал.

— А он-то здесь причем? — Мишка удивился совершенно искренне. — Его же там и вообще не было!

— Это уже без тебя случилось. — Дед, наконец-то, оторвался от окна и вернулся на лавку. — Чума он и есть — Чума. Выскочил на шум, увидел свою Варьку в кровище и очумел. Вырвал стрелу, да с ней на ребят твоих и кинулся. А те а рады — настроение, как раз, подходящее. Так отметелили его, чуть не до смерти. Теперь лежит: рука сломана, ребра, зубы выбиты, да еще ту же самую стрелу, ему в то же самое место засадили.

Мишка с сестрой одновременно прыснули, дед тоже не удержал улыбки, хотя разговор шел вовсе не о веселых вещах.

— А Дмитрий-то здесь причем, деда? — Мишка с трудом сдерживал смех. — Лупили-то Чуму скопом, наверно?

— Лупили-то скопом, но сначала-то Чума на Митьку кинулся и кистенем по ребрам схлопотал. Можно же было на этом и остановиться! Так нет! Как тесто месили, Алексей еле отнял. Всю жизнь воюю, а такого не припомню, чтобы одновременно трое в задницу раненых было. А тут — пожалуйста: Роська, Варька и Ефим-Чума. С ума с вами со всеми сойдешь. Дед покряхтел, устраиваясь на лавке поудобнее и велел Машке налить сбитня.

Выпил, расправил усы и осведомился:

— О чем ты еще там спрашивал? Как оно всё вообще? Отвечаю: плохо! Девять ратников потеряли и десяток Тихона взбунтовался.

— Что-о?!! — Мишка неловко шевельнул головой и почувствовал резкую боль в ушной раковине. — Как взбунтовался? Погоди, деда, это же бывший десяток Глеба?

— Ну, да. И Глеб вместе с ними.

— А Тихон?

— Тоже с ними.

«Тихон племянник Луки, а того сейчас в Ратном нет — боярскую усадьбу обустраивает. Так нам что же, еще один десяток расстреливать придется?

Точно: опричниками становимся. Дожили!».

— Деда, так нам опять бунт подавлять?

— Ишь, разошелся! Понравилось, что ли? Не надо ничего… Как ты сказал?

Подавлять? Давильщик, ядрена Матрена… Обошлось, так договорились.

— Деда… Маш, да брось ты эту кашу! Остыла уже, в рот не лезет. Деда, объясни толком, я не понял ничего.

— Кхе! Я тоже не понял… поначалу. Значит, собрал я стариков — кто с серебряными кольцами. Хоть раньше такого и не было, но спорили недолго.

Приговорили: семьи бунтовщиков из Ратного изгнать. Только расходиться собрались, явился дружок твой — поп. «Помилосердствуйте», говорит, «Бабы, детишки». Я его за шиворот и в сарайчик, где девки Семеном порубленные лежат. Вот, говорю, тоже детишки. Любуйся! Он аж позеленел весь.

Ну, оставил я его в сарайчике, а сам послал людей с приказом. Разрешил каждой семье взять вещей и припасов, сколько в одной телеге поместится, и чтобы на следующий день духу их в Ратном не было! А с утра Нинея заявилась и в ту же дуду, что и поп, дудит! Дети, мол, в отцовых грехах неповинны. А о том, что эти дети вырастут, да за своих отцов мстить станут, только я думать должен? Так нет! Засела у подружки своей Беляны и сидит, ждет… Отец Михаил, тоже, как отпел покойников, такую проповедь закатил! С царем Иродом меня сравнил, святоша… — Деду явно хотелось ругнуться, но мешало присутствие Машки. — Машка! Давай-ка, пои Михайлу лекарством, да уматывай.

Сидишь тут, уши развесила…

«Классическая ситуация — решение одной проблемы, тут же, порождает целый букет других проблем. Вообще, управление подобно траектории движения горнолыжника — окончание одного поворота, одновременно, является началом поворота следующего.

Но как же деду трудно! Не от хорошей жизни он мне тут душу изливает, больше-то некому. Жену схоронил, Листвяна, видимо, для этого не годится. Мог бы, наверно с матерью поговорить, она — женщина умная… Нет, у деда принцип: «первому лицу жаловаться некому». Может, ему совет нужен? А что я могу?».

— Деда, а как с десятком Тихона договорились?

— Да, тут такое дело вышло… Кхе… Понимаешь, был в том десятке один ратник, Николой звали… Семен ему однажды жизнь в бою спас. Побратались они. Ну не мог он Семену в помощи отказать! Пошел вместе с ним… Кхе…

Хороший мужик был, воин справный, семья большая… Короче, собрались они всем десятком… да какой там десяток — пять человек осталось, да Глеб шестой. Собрались на дворе у Николы и говорят: «Не дадим Глашку с детьми выгонять, и всё тут!». Ну, не убивать же их, тем более, что и не виноват был Никола, особенно. Дело чести… Кхе… Не своей волей пошел.

Ну, я отступился… Пока. Семеро детей, из них четыре парня… Маленькие еще, у Николы сначала три девки подряд родились… А ту еще Аристарх — репей старый… Анисью — жену Семена — к себе забрал вместе с детишками. Тоже говорит: «Не отдам дочку с внуками!». И Бурей туда же! Я же говорю: с ума все посходили!

— Бурей? — Удивился Мишка. — А он-то чего?

— Того! Бурей Доньку, когда-то, Пентюху то ли подарил, то ли выменял на что-то. А теперь обратно забрал, на кой ему такое сокровище? И, ведь, как всё удумал, поганец! — Дед звонко шлепнул ладонью по колену. — Взял, да пентюхову развалюху церкви пожертвовал! Благо, радом с домом настоятеля стоит. И не подойди к нему: его холопка, что хочет, то и делает!

«Умен обозный старшина! Со всех сторон обставился: холопку, вроде бы, в аренду Пентюху сдавал, а дом… Стоп! А дом-то?».

— Деда, а Бурей имел право домом Пентюха распоряжаться?

— Имел, не имел… Ты теперь отними, попробуй. У церкви-то!