Новая методика обольщения - Холли Габбер

— Николас, кажется, я вас заболтала. Вам еще не стало плохо?

— Нет, нет, что вы. Никогда в жизни не слышал ничего подобного. Говорить обо всем на свете и с такой скоростью… С какой же скоростью вы думаете?

— Издеваетесь?

— И не помышляю. Знаете, я иногда пытаюсь посмотреть какое нибудь телевизионное ток-шоу, но не могу. Насколько бы тема ни была интересна, люди, собравшиеся в студии, обсуждают ее настолько вяло и удручающе занудно, что слушать их, просто нет сил. Понимаете? Вы — вот кого стоит выпускать в телеэфир. Вы минут за сорок без учета рекламных пауз остроумно, познавательно, а главное, быстро рассказали бы зрителям обо всем на свете — музыке, живописи, литературе…

— Какой ужас… Я действительно так чудовищно болтлива?

— Действительно. И даже более того. — Николас, остановил машину у ее дома, повернулся вполоборота и окинул Полин уже знакомым насмешливым взглядом. — Но слушать вас чертовски приятно. Ведь шелесту волн, например, можно внимать бесконечно, он не надоедает и услаждает слух.

«Ключевые слова: «бесконечно» и «не надоедает», — подумала Полин, — если это намек, то глупо пропускать его мимо ушей. А даже если нет, я все равно сочту это высказывание, пронизанное типично мужским высокомерием, намеком».

— Помните, я говорила, что у меня есть диск с мелодиями тридцатых годов?

— Конечно. Вы еще собирались одолжить его мне.

— Так зачем ждать до следующей встречи? Вы можете подняться со мной и забрать диск прямо сейчас.

— Это удобно?

— Я же сама вам предлагаю.

Лишь мгновение спустя Полин поняла, что более выразительно эту фразу нельзя было произнести. Ей даже стало жарко: она почувствовала, как щеки заливает румянец. К счастью, в машине царил полумрак — зеленоватый свет шел только от приборной доски. Если Николас и размышлял, то недолго: пауза продлилась не более полутора секунд.

— Идемте.

Оказавшись в ее квартире, Николас с интересом осмотрелся и уважительно присвистнул, увидев высокие стеллажи с книгами, вытянувшиеся вдоль коридора.

— Да… Сразу видно, что здесь обитают две начитанные дамы.

— Вы правы наполовину, — вскользь заметила Полин, локтем закрывая дверь в комнату Кати, чтобы скрыть от посторонних глаз, царящий там разгром.

— Ваша дочь не любит читать?

— Всем прочим развлечениям она предпочитает компьютер и телевизор. Общая беда… Проходите сюда, пожалуйста.

Полин чувствовала, что больше не может передвигаться в новых туфлях. В течение дня, пока она безостановочно ходила, боль в ногах не ощущалась, но после долгого сидения в ресторане, а затем в машине каждый шаг давался ей так же мучительно, как и бедняжке Русалочке. Скривившись, Полин стащила высококаблучные орудия пытки и с трудом заковыляла вслед за Николасом, скрывшимся в гостиной. Когда она, придерживаясь за стену, вошла в комнату, Николас поднялся с дивана, на который было присел, и посмотрел на нее с беспокойством.

— Полин, вы еле ходите. Вам нехорошо?

— Нет, просто ноги устали. Не обращайте внимания.

— Как я могу не обращать на это внимание? Сядьте, наконец, что вы себя мучаете?

— Сейчас сяду. Только сначала найду обещанный диск… Вот он!

Вытянув из стойки зеленую коробку, по которой полукругом шли розовые буквы (не самое благородное сочетание), Полин протянула ее Николасу. Он прищурился, пытаясь прочесть названия танцев.

— Черт… Так мелко… А я без очков. М-м-м… Фокстроты Кола Портера, вальсы Уэйна… Неплохой набор. А что здесь написано? Я не могу разглядеть… «Сибоней»?

Полин приблизилась к нему вплотную и кинула взгляд на коробку.

— Да. Это румба. А мне очень нравится слоуфокс «Коктейль для двоих». — Она ткнула пальчиком в надпись, для чего ей пришлось почти прислониться к Николасу.

Он отвел диск в сторону, и посмотрел на нее вопросительно. С трудом, удерживая нарастающий трепет, Полин отступила.

— Если хотите, можете послушать прямо здесь и сейчас. А я сварю нам кофе.

— Для кофе поздновато…

— А для чего в самый раз?

Теперь улыбка Николаса показалась немного виноватой.

— Сказать честно? Знаете, Эркюль Пуаро пил липовый отвар. Я никогда не пробовал этот напиток и не претендую на славу великого сыщика, но я, как и он, порядочный педант. По вечерам я пью отвар мяты и плодов кориандра.

— В лечебных целях?

— Право, разговор о моих болезнях не самый интересный. Предпочитаю казаться абсолютно здоровым. У вас есть зеленый чай?

— Только в пакетиках.

— Отлично! То, что нужно. Я с удовольствием выпью чашку — но попозже. Сейчас я хочу, чтобы вы сели и отдохнули.

— Поставить диск?

— Ну, хорошо.

Когда сладкий до приторности дребезжащий тенор семидесятилетней давности в сопровождении давно ушедшего в небытие джаз-банда негромко замурлыкал «Она не тревожится ни о чем», Полин поглубже забралась на диван, и попыталась украдкой размять ноющие щиколотки. Николас сел рядом.

— Лучше это сделаю я. Вам так будет удобнее. Не возражаете?

Полин покачала головой. Николас положил ее ноги себе на колени, накрыл крупными ладонями сразу обе ступни и приступил к их бережному растиранию. На Полин снизошло сливочное блаженство, оно окутало ее и парализовало волю и разум. Привалившись к спинке дивана, она молча смотрела на Николаса из-под полуопущенных век: время замедлилось и забуксовало, секунды неспешно таяли, словно сахар в горячем кофе. Наконец Николас прервал процесс массажа, подался вперед, обхватил ее за талию и потянул к себе. Вначале последовала серия обжигающих прикосновений его губ, затем его пальцы осторожно повели предварительную поверхностную разведку.

— Полин… Серьги царапаются… Можно я их выну?

— Можно… — пролепетала Полин. Язык заплетался и не слушался.

Целый месяц Полин пребывала в уверенности, что в решающий момент поведет себя куда более свободно и энергично. Однако теперь она чувствовала себя куклой, сделанной из ваты: ее можно было хоть в узел связать, — ей хотелось лишь подчиняться и плавиться в его руках, действующих мягко, осмотрительно, но с безусловной подспудной уверенностью, что им все дозволится и простится. Где-то в глубине сознания пульсировал страх, что Николаса, мягко говоря, удивит ее аморфная беспомощность, граничащая с параличом: когда Николас целовал ее колено, она попыталась погладить его по волосам, но, к собственному ужасу, не сумела даже пошевелиться. Ее с легкостью вертели и распеленывали, как младенца, уже не спрашивая разрешения, а Полин продолжала пребывать в ступоре — неистовое влечение к этому человеку и эмоции, перехлестывающие через край, отчего-то обездвижили тело. Силы неожиданно вернулись, только когда он обнял ее, уже полностью распакованную, и аккуратно устроил ровно посередине дивана.