Энн в Грингейбле - Люси Монтгомери

— Энн, — прошептал он, словно боясь, что его подслушают, — ну как ты, Энн?

Девочка слабо улыбнулась.

— Да ничего. Сижу, воображаю разные вещи, чтобы убить время. Скучно, конечно, и одиноко. Но надо привыкать, ничего не поделаешь. — Энн улыбнулась как можно мужественнее, ведь впереди у нее долгие годы одиночного заключения, но она останется тверда.

Мэтью решил поскорее сказать то, за чем пришел. Вдруг, неровен час, Марилла вернется раньше, чем обычно.

— Послушай, Энн, — зашептал он, — может, лучше спихнуть это дело с плеч долой, а? Все равно когда-нибудь придется — Марилла от своего не отступит, ни за что не отступит. Так уж лучше сразу — как в омут.

— Ты хочешь, чтобы я извинилась перед миссис Линд?

— Ну да, извинись, и все тут. Подумаешь, какой пустяк. Не упрямься, Энн.

— Может, для тебя я это и сделаю, — задумчиво сказала девочка. — Собственно говоря, мне и самой очень жаль, что все так вышло. Вчера я ни о чем не жалела, а просто жутко злилась. И ночью тоже. Я это знаю, потому что просыпалась три раза и каждый раз меня просто трясло от злости. Но сегодня утром злость прошла и осталась какая-то жуткая пустота. И мне ужасно стыдно. Но я и подумать не могла, чтобы извиниться перед миссис Линд. Это так унизительно. И я решила, что лучше всю жизнь проведу здесь взаперти, чем пойду к ней извиняться. Но для тебя… если ты меня просишь… если тебе очень хочется…

— Ну конечно, мне очень хочется. Там, внизу, без тебя ужас как скучно. Будь хорошей девочкой и помирись с ней.

— Хорошо, — обреченно согласилась Энн. — Я скажу Марилле, когда она придет, что я раскаялась.

— Вот и молодец, вот и умница. Только не говори Марилле, что это я тебя уговорил. А то она подумает, будто я вмешиваюсь в твое воспитание, — а я обещал этого не делать.

И Мэтью ушел, сам поражаясь успеху своего предприятия. Опасаясь, что сестра может что-нибудь заподозрить, он сбежал на самый дальний конец выгона для лошадей. Марилла же, вернувшись домой, была приятно удивлена, услышав сверху жалобный зов: «Марилла!»

— Ну что? — спросила она, поднявшись в мансарду.

— Мне очень жаль, что я вышла из себя и наговорила грубостей миссис Линд. Я согласна перед ней извиниться.

— Вот и хорошо, — деловито кивнула Марилла, ничем не выдавая своего облегчения. Она просто представить себе не могла, что будет делать, если Энн не согласится попросить прощения. — Вот подою корову, и сходим к миссис Линд.

Через час на дорожке, ведущей от Грингейбла, появились две женские фигуры: торжествующе прямая — Мариллы и уныло сгорбившаяся — Энн. Но на полдороге с Энн, словно по мановению волшебной палочки, вдруг слетело все ее уныние, она распрямилась, подняла голову, глаза ее заблестели. Мариллу эта перемена отнюдь не обрадовала. Теперь девочка совсем не походила на раскаявшуюся грешницу, с которой она собиралась предстать пред очи оскорбленной миссис Линд.

— О чем ты думаешь, Энн? — резко спросила она.

— Я сочиняю покаянную речь, — мечтательно ответила Энн.

Что ж, ничего плохого в этом, кажется, не было. Но Мариллу не оставляло опасение, что наказание, которое она задумала для Энн, может принять какой-нибудь неожиданный оборот. С чего это у нее вдруг такой самозабвенно-сияющий вид?

Однако Энн перестала сиять, как только они предстали перед миссис Линд, которая мирно вязала, сидя у окна своей кухни. Лицо девочки вдруг выразило крайнюю степень горестного раскаяния. Никто еще не успел произнести ни слова, как она бухнулась на колени перед ошеломленной миссис Рэйчел и умоляюще протянула к ней руки.

— Миссис Линд, прошу вас, простите меня, — начала Энн со слезами в голосе. — У меня не хватает слов, чтобы выразить свое раскаяние. Да таких слов, наверное, и в словаре не найти. Вам придется просто их вообразить. Я вела себя ужасно — и я покрыла позором моих дорогих друзей Мэтью и Мариллу, которые взяли меня к себе, хотя я и не мальчик. Я ужасная, неблагодарная девочка и заслуживаю, чтобы меня сурово наказали и чтобы порядочные люди навсегда изгнали меня из своего общества. Я не имела никакого права кричать на вас за то, что вы сказали мне правду. Я не могу этого отрицать — в ваших словах не было ни слова неправды. У меня действительно рыжие, как морковка, волосы, и я действительно тощая, страшненькая и вся в веснушках. Я вам тоже сказала правду, но я не должна была этого делать. О, миссис Линд, пожалуйста, простите меня! Если вы откажетесь меня простить, вы повергнете меня в бездну отчаяния до конца моих дней. Неужели вам хочется повергнуть в бездну отчаяния бедную сироту, даже если у нее вспыльчивый характер? Я уверена, что ваше доброе сердце вам этого не позволит. Пожалуйста, скажите, что вы меня прощаете, миссис Линд!

Энн стиснула на груди руки, опустила голову и замолчала, ожидая приговора миссис Рэйчел.

В ее искренности нельзя было сомневаться — каждое ее слово и весь тон ее речи дышали раскаянием. Это было ясно и Марилле, и миссис Линд. Но Марилла видела — и это ее абсолютно обескуражило, — что Энн упивается самой глубиной своего унижения, самой театрализованностью сцены раскаяния. Нет, это невозможно считать наказанием, которое запомнится на долгие годы. Энн явно наслаждалась, произнося свою покаянную речь.

Но миссис Линд, которая не отличалась тонкостью восприятия, ничего этого не заметила. С ее точки зрения, Энн как подобает выразила свое раскаяние, попросила у нее прощения, и она тут же простила ее от всего сердца. Миссис Линд, несомненно, имела склонность поучать, но по сути дела была доброй женщиной.

— Ну ладно, девочка, вставай, зачем же так? — добродушно сказала она. — Конечно, я тебя прощаю, тем более что сама сказала тебе обидные слова. Но такое уж у меня правило — говорить правду в глаза. Ты на меня не сердись. Волосы у тебя действительно ужасающе рыжие — просто глаза режет, но у моей школьной подруги, когда она была еще девочкой, волосы были такие же, как и у тебя, а когда она стала взрослой, они потемнели и сделались прелестного каштанового цвета. Ничуть не удивлюсь, если и с тобой случится то же самое.

— О, миссис Линд, — с искренней благодарностью воскликнула Энн, поднимаясь с колен, — вы вдохнули в меня надежду. Я вам буду вечно за это благодарна. Мне кажется, я согласна перенести все что угодно — лишь бы знать, что когда я вырасту, у меня будут красивые каштановые волосы. Знаете, если бы у меня были красивые волосы, мне было бы гораздо легче хорошо себя вести. Можно, я пойду к вам в сад и посижу на скамейке под яблоней, пока вы будете разговаривать с Мариллой? Там как-то больше простора для воображения.

— Ну, конечно, девочка, иди в сад. Можешь нарвать букет июньских нарциссов. Они растут в углу сада.

Когда за Энн закрылась дверь, миссис Рэйчел встала и зажгла лампу.

— Странная она все же девочка. Пересядь в это кресло, Марилла, здесь гораздо удобнее. А этот стул я держу для мальчика-батрака. Да, странная девочка, ничего не скажешь, но что-то в ней есть симпатичное. Теперь я уже не удивляюсь, что вы с Мэтью взяли ее к себе, и мне уже вас не так жалко. Может, все обернется хорошо? Правда, она необычно выражается, как-то вычурно, но, может, это и пройдет — в конце концов, теперь она будет жить с воспитанными людьми. И конечно, она чересчур вспыльчива, но тут есть одно утешение: ребенок, который легко вспыхивает, так же легко и остывает и не склонен затаивать зло и обманывать. А если он себе на уме — не дай Бог! Так что, Марилла, пожалуй, она мне даже нравится.

Когда Марилла вышла из дома, Энн появилась из глубины сада с букетом нарциссов в руках.

— Правда, я замечательно просила прощения, Марилла? — с гордостью спросила она. — Я решила: если уж надо каяться, сделаю это красиво.

— Да уж, каялась ты красиво, — сухо отозвалась Марилла, которая опять неожиданно для себя с трудом сдерживала улыбку, вспоминая эту трогательную сцену. Надо бы выбранить Энн за этот спектакль, но, с другой стороны, как бранить за такое прочувствованное раскаяние? В конце концов Марилла нашла компромисс со своей совестью:

— Надеюсь, тебе больше не придется каяться и извиняться. Надо лучше держать себя в руках, Энн.

— Я бы держала себя в руках, если бы меня не дразнили все время, — со вздохом ответила Энн. — Я вообще-то не такая уж и вспыльчивая, но мне надоело слушать, что мои волосы как морковка. Тут я просто убить готова. А как ты думаешь, Марилла, может, они и вправду с годами потемнеют и станут красивого каштанового цвета?

— Нельзя столько думать о внешности, Энн. Тщеславие — это грех.

— Как же я могу быть тщеславной, когда знаю, что некрасива! — вскричала Энн. — Я так люблю все красивое, а когда смотрюсь в зеркало, то вижу безобразную девочку, и мне сразу делается грустно. Мне всегда грустно, когда я вижу что-то некрасивое.

— Красота — в красивых поступках! — процитировала Марилла.