Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

полдню нужно отступать на берег, чтобы не провалиться, не попасть в коварную хрустальную ловушку. Я, Батька, Яшка, Володя Седой и Семеныч перебираемся на береговую льдину, прикрепляем удочки к длинным и гибким тростниковым побегам и опускаем их в заранее подготовленные лунки. Это отец придумал. И назывался такой способ – на бамбук. Обряд был такой: кто ловит таким образом первую рыбку, тот кричит: «Только на бамбук!» Остальные, после поимки рыбы, повторяют то же самое. На льдине хорошо, сидишь, ничем не рискуешь, любуешься лазурным ее ледяным срезом, слушаешь птиц, загораешь, здесь же, на льдине, устраиваешь чаепитие – все под рукой, все замечательно. А сам поглядываешь на поплавок в луночке. А он поглядывает на тебя. И вдруг скрывается за кромкой льда. Тогда бросаешься к тростнику, делаешь резкую подсечку, тростник сгибается, ходит ходуном, но ты выходишь победителем и выворачиваешь из лунки золотистую береговую красноперку. «Только на бамбук!» – кричат все разом. И снова затихают, напружиниваются в ожидании новых поклевок – у кого-то из нас на этот раз согнется тростниковая холудина[8]?

Вдруг Семеныч говорит: «Надоело мне с вами. Сейчас на середину выйду, за настоящей рыбой! Хочу кру́пну! Кру́пну хочу!» Володя Седой и папа в один голос удерживают Семеныча: «А чем плоха красноперка? Не рискуй, не надо!» «Да что не надо, – отмахивается Семеныч, – это же мой Став, я тут живу, я тут каждую льдинку знаю…»

– А я знаю, что вытаскивать тебя не буду, – флегматично замечает Яшка, чем только подливает масла в огонь Семенычевой решимости.

Николай Семенович делает один решительный шаг, второй, а третий, к счастью, не успевает и как-то разом, тихо погружается в густой и жирный ставский ил. Попытка выбраться самостоятельно приводит к погружению почти по горло – глубина у берега чуть больше, а лед довольно крепкий, и его не проломить руками. Ситуация просто-таки дурацкая. Отец оглядывается. Он всегда принимает в трудных случаях верные решения. Чудь позади – мощный куст верболоза. Ветви длинные, гибкие и прочные. Николай Семенович молчит. И погружается еще чуть глубже. Мы с Яшкой и с Володей Седым изо всех сил пригибаем вершинку лозины к полынье с тонущим, вернее, погружающимся Семенычем. Отец находит какую-то рейку, чтобы «знающий тут каждую льдинку» смог чуть приподняться из воды, оперевшись об нее, и ухватиться за верхушку куста. Получается. Яшка замечает: «Кру́пна… Кру́пна… Ну и тяжел ты, Семеныч, ну и дерьма в тебе! – А потом спрашивает: – А поллитру нам принесешь, как тебя вызволим?» «Да что вы, мужики, – оживает Семеныч, – и поллитру, и закуску, у меня бабка сало такое славное сделала, целый шмат огромный и притащу!..»

Наконец, после нескольких неудачных попыток, мы все же извлекаем из ледяной Ставской водички Семеныча. И Яшка, живущий по соседству, провожает его до дома.

Через минут десять он возвращается, и мы продолжаем ловить на бамбук красноперку. И все ждем, когда же придет Семеныч и принесет свою «поллитру». Но не дожидаемся ни самого главного ставского рыбака-зимника Семеныча, ни поллитры, ни тем более обещанного огромного шмата сала.

Это ж Николай Семеныч, понимать надо.

Вселенная в кармане

Зимняя рыбалка – дело громоздкое. Тяжелое дело – в прямом смысле. Один ледобур чего стоит, а если еще и пешню за собой волочь, то и вовсе без сил останешься. Почему к ледобуру нужна пешенка? Да потому что всегда есть места на льду, в которых не уверен. А проверить их сподручней всего звонким ударом пешни. С другой стороны, пешней много лунок не набьешь, измотаешься. Вот и комбинируешь – ледобур с пешней таскаешь. В придачу рюкзак с удочками, снастями, термосом, запасными носками, черпаком и прочим, и прочим. Ну как не взять с собой в белое безмолвие горячего чаю с клюквой – чай выпиваешь, а ягодки потом долго во рту перекатываешь, кислинкой их волшебной греешься, пока не лопнут. А одежда? Даже сегодня, при всех модернизациях, она нелегка, а представьте – валенки с калошами, «химдым»[9], ватные штаны, телогрейка, пропитанная за несколько сезонов влагой и навсегда отяжелевшая. И вот идет рыболов, сопит, отдувается, потеет, а некоторые еще и саночки за собой волочат или специальные ящики на полозьях, куда весь скарб рыболовный помещается. Нет, тяжка зимняя ловля, обстоятельна. Без стульчика – нельзя, без термоса – нельзя, без рукавиц – нельзя. Кое-кто, между прочим, и без палаточки никак. Собираешься на зимний лов с вечера, варишь кашу на прикорм, ухетываешь рюкзак, за окошком, как назло, расходится снег, и домашние смотрят на тебя с сочувствием – охота, мол, была.

И это речь о дальних переходах. Но тот же Семеныч со Става, ведь он живет в трех минутах ходьбы от речки, а и ведро при нем, и стул-скамеечка, и ледобур, и сумка для рыбешки, и черпак, чтобы лунки чистить да в собак Митькиных швыряться. В общем, много чего. Однако являлась на Став наш родной фигура, полностью опровергавшая прописные истины зимнего ужения.

Всегда в одно и то же приблизительно время, где-то к часу дня («к обеду», как Семеныч бы сказал), из тростников вышагивал щупленький, низенький старичок. В руках у него никогда не было ничего. На ногах его никогда никто не видел валенок. Никаких калош. Никакого «химдыма». Никаких пешен или ледобуров. И одет был так, точно вышел выбросить мусор. Легкие желтовато-серые штиблеты-ботинки неопределимого фасона, коротенькое пальто на пуговицах, желтая шапка-ушанка, одно ухо которой обязательно было спущено, а другое непонятным образом держалось поднятым.

– Здоровеньки булы! – приветствовал он обычно ставскую братию.

– И тебе не хворать, – бурчал себе под нос Семеныч. – Уже домой идти надо, мы уж тут портки просидели, на баб поглядели, сворачиваться пора, а он только прется.

Старичок не спеша подходил к каждому рыболову, здоровался, перебрасывался парой слов. Типа:

– Не берет?

– Да с самого утра, с темна еще пяток взял, а потом как отрезало.

– Это она солнышка ждет, сейчас разогреет, и она проснется.

– Да ночь уж вот настанет, како солнышко? – негодовал Семеныч.

И было отчего негодовать. Странный рыболов почти всегда перелавливал всех тружеников Става. Они ловили с темна, мерзли, просыпались, когда полоска февральского неверного света только лишь мерещится в небе, и тащились на лед, к заветным своим луночкам, а с собой тащили ведра, прикормку, стулья, пешни…

А наш герой не тащил ничего. И просыпался не раньше десяти. И приходил на ловлю к обеденному времени. Как же он ловил? Чем? На что? Это отдельная песня.

Сначала щупленький старичок