Заговор русской принцессы - Евгений Сухов

— Как вы справляетесь с русским языком? — неожиданно спросил Христофор.

— Ничего, осваиваю, — отвечала графиня.

— С вашими способностями вы выучите его быстро. Тем более, что в Москве у вас будет большая практика. И еще у меня к вам одна просьба… Держитесь со мной, как со слугой.

Графиня была смущена:

— Право, мне неловко. Насколько мне известно, вы барон!

Губы Христофора Валлина слегка изогнулись. Похоже, что к своему титулу он относился очень спокойно.

— Ради интересов государства я готов стать и слугой. А теперь давайте в дорогу. И еще вот что хочу сказать. Когда мы будем пересекать границу, лучше, если разговаривать буду только я. По своей природе русские очень недоверчивы. А опыта общения с ними у меня немало.

Уже через полчаса они подъехали к границе с Россией.

Возле небольшой сторожки, закинув бердыши на плечи, сгрудились стрельцы. Еще двое в красных длинных кафтанах стояли на карауле и придирчиво всматривались в каждую подъезжающую карету. Дошла очередь и до графини.

— По каким делам к нам, господа? — спросил один из стрельцов.

— Едем навестить дядю, — произнес барон, слезая с козел.

Христофор не унаследовал ровным счетом ничего от своих предков, воинственных викингов. Внешне он воплощал собой образец христианского смирения. Угодливая улыбка растянула тонкие губы, показав щербину на передних зубах.

— А бумага имеется?

— Как же, государь, имеется! — отвечал барон на приличном русском языке. — Пожалуйте, — протянул он бумагу, заверенную огромной, в половину листа, печатью.

Стрелец взял грамоту, внимательно прочитал. Но возвращать документ не торопился.

— Табак везешь? — недоверчиво поинтересовался стрелец.

— Не на продажу, только для себя.

— Откуда русский так хорошо знаешь?

Спросил задорно, но вот глаза не смеялись. Смотрел он зорко и внимательно улавливал каждое движение иноземца. От такого взгляда не спрячешься.

— У меня в Москве проживает племянник. Гостил у него два года назад. Вот и выучил язык.

— Ишь ты, смышленый, стало быть, — протянул стрелец, продолжая держать в руке бумагу.

Русская таможня считалась одной из самых подозрительных в Европе. В нее подбирались преданнейшие царские слуги, умевшие за праздным расспросом опознать крамольного купца и злобного супостата. Но спорить не полагалось, а то еще развернут карету и отправят восвояси.

У самого бора, прижавшись бревенчатым бочком к торчащим веткам, стояла крепкая в две клети изба. Второй этаж занимал глава таможни, а вот в первой клети устроена была темница, где коротали свои денечки нерадивые иноземцы.

— О, мне помогали! — восторженно протянул барон, преданно заглядывая в глаза стрельцу.

— Кто же тебе помогал? — с задиристым смешком поинтересовался стрелец. — Уж не солдатка ли какая?

— О, да! — легко согласился барон. — Русские женщины такие приветливые.

— А где же твоя попутчица? Чего же она не выходит?

— Луиза! — громко позвал барон.

Дверь кареты негромко скрипнула и, подобрав платье, на каменистую дорогу сошла графиня. Суровый взгляд стрельца сам собой размяк, уголки губ поползли вверх.

— Чего же ты такую паву прятал? — И махнул рукой стрельцу, стоящему у караула: — Пропускай! Такую красу в Москву везут. Держи, — протянул он документы.

Сунув бумаги в карман камзола, барон скорым шагом заторопился к экипажу, пряча в густой бороде лукавую улыбку.

Надо уезжать, пока чего доброго не раздумали.

Глава 4 ГРАМОТА ШВЕДСКОГО КОРОЛЯ

В последний год большую часть времени Василий Васильевич Голицын проводил в своей усадьбе, которую выстроил на берегу Яузы. Дом ничем не уступал его апартаментам, построенным в самом центре Москвы, а в чем-то даже их превосходил. На огромной территории были вырыты пруды, в которых плескались золотые карпы. Вдоль аллеи располагались беседки, в которых гости могли уединиться для беседы. Дорожки были выложены брусчаткой, а потому даже в самую распутицу в саду не встретишь грязи. Территорию усадьбы забором Василий Васильевич намеренно не огораживал.

Загородную резиденцию князь Голицын выстроил специально для Софьи. Это было едва ли не единственное место, где они, не опасаясь чужого взгляда, могли коротать денечки. Софья Алексеевна всегда приезжала к Василию Голицыну без пышного сопровождения, в обыкновенной карете и, оставив слуг у ворот, топала до дверей князя в одиночестве.

Князь Голицын всегда встречал ее у порога и, взяв под локоток, бережно отводил в покои. За закрытыми дверями они часто проводили по несколько дней кряду. Поговаривали, что Софья Алексеевна, не стыдясь князя, шастала по дому в одном исподнем, но вряд ли кто из челяди был способен взглянуть на стыд государыни.

По всему периметру дворца, вооружившись пищалями, несли караул стрельцы.

Князь Голицын вставал рано, едва ли не в самую темень. Утренними часами он дорожил особенно. Это было время, когда он всецело принадлежал себе. Но на сей раз просыпаться ему не хотелось. Софья Алексеевна, прижавшись к его руке, тихо посапывала. Будить ее не хотелось, а проснуться она могла от малейшего прикосновения.

Вспомнив прошедшую ночь, Василий Васильевич невольно улыбнулся: жена никогда не была с ним столь откровенна, как царевна. Каждую ночь Софья воспринимала, как божий дар, а потому отдавала себя всю без остатка. Брала от близости все до последней капли, а потому с легкостью расставалась с исподней только для того, чтобы почувствовать прикосновение его тела.

Жена, даже нарожав детей, никогда не снимала при нем с себя исподнюю, не позволяла глазеть на оголенные ноги. Единственное, что допускалось в близости, так это шарить жадной ладонью по ее плоскому животу. Прикрыв глаза, князь Голицын подключил свое воображение. Вот только частенько память подбрасывала ему полноватое и жадное до утех тело царевны.

Софья Алексеевна лежала неприкрытая, одеяло валялось в ногах, сбившись в ком. Дородная. В телесах. Такую, как ни мни, не убудет! Все только на пользу. Венерины бугры, свесившись, занимали едва ли не полпостели. Такие перси в ладошке не уместить, их нужно брать в охапку. Талия необъятная, в два обхвата. На таких телесах не то что поелозить, заблудиться можно!

Золотой крест с рубинами на перекладинах лежал на табуретке поверх исподней. Государыня снимала его с шеи всякий раз, прежде чем лечь в постель к князю. А на мизинце — крохотное серебряное колечко, которое князь подарил ей после того, как впервые познал. Надев однажды, Софья не сняла его ни разу. Колечко выглядело весьма скромно среди золотых перстней с рубинами, что унизывали ее толстые короткие пальцы. Однако тоненьким колечком она дорожила куда больше, чем праздничной парчой.

На спящую государыню можно было смотреть бесконечно долго. В эти минуты она всецело принадлежала ему. На князя накатил неожиданный порыв нежности: царевну хотелось приласкать, побаюкать, как ребенка. Не удержавшись, Василий Васильевич дотронулся кончиками пальцев до ее круглого подбородка, в ответ ему досталась легкая лукавая улыбка. Казалось, что женщина не спала и догадывалась о его намерениях.

С недавних пор жизнь Голицына определяли две женщины: государыня Софья Алексеевна и жена Евдокия Ивановна. Столь непохожие друг на друга, они отыскали в его душе место и существовали там по отдельности. Князь буквально сросся с ними, и если бы случилось так, что одна из женщин исчезла из его жизни, он почувствовал бы себя несчастным.

Придет час, и государыня отгородится от его пылающего взгляда полудюжиной платьев, превратившись в настоящую госпожу русской земли. Круглый подбородок малость приподнимется, и уже ничто не будет свидетельствовать о том, что в часы уединения, не ведая греха, он мял ее сдобное тело.

Время приближалось к полудню. Яркое солнце, будто бы стесняясь, пробивалось сквозь узкую щель между шторами. Длинный луч, едва дотянувшись до подушки государыни, конфузливо застыл. Пора было подниматься. Следовало ответить на письмо императора, выслушать немецких послов, а потом отправиться домой (не век же с государыней под одним одеялом разлеживаться!).

Неожиданно в комнату негромко постучали. Василий Голицын приподнялся: интересно, кто бы это мог быть? Стук усилился. Набросив халат, князь подошел к двери, слегка приоткрыл створки. В полутемном коридоре рассмотрел смущенное лицо своего секретаря.

— Что у тебя там, Филат?

— Не посмел бы беспокоить, батюшка, но грамота пришла от шведского короля, — виновато протянул секретарь.

Взяв письмо, Голицын нетерпеливо оторвал печать и, развернув, принялся читать. По мере того как он вникал в текст, его лицо все более мрачнело, а в уголках губ появились упрямые складки. Неожиданно он улыбнулся и, туго свернув грамоту, бодро произнес: