Ночной сторож - Луиза Эрдрих

поразить его в центр корпуса, пожалуй, немного смягчив удар, или, возможно, защита Джо оказалась для Горы слишком действенной. Казалось, парень не оставил ему других лазеек. Но как более тяжелый боец, он был медлительнее, и во втором раунде Лесистая Гора отскочил в сторону и ловко подставил левую руку под ведущую руку Джо. Он применил неожиданный хук, за которым последовал сильный правый. Джо пошатнулся, но раунд закончился прежде, чем Лесистая Гора успел развить преимущество. В третьем раунде они продолжали входить в клинчи, и практически ничего не происходило, что вызвало в толпе определенную напряженность.

Патрис и Валентайн стояли в заднем ряду. Они едва могли видеть происходящее. Валентайн бокс нравился, а Патрис не очень. Но они были взволнованы возбуждением толпы и старались быть услышанными. Там были индейцы, которые приехали со всей округи – из Форт-Бертольда и Форт-Тоттена, из Дансита и Майнота, даже из Форт-Пека в Монтане.

Джагги стояла впереди и кричала громче всех. Тем не менее индейцев было намного меньше, чем болельщиков, поддерживавших Джо Воблешински. Так что, возможно, индейцы приветствовали своего бойца немного громче, чем казалось правильным окрестным фермерам, которые привыкли к почтительности индейцев. Для большинства их соседей индейцы были людьми, которые ютились в убогих жилищах или, к своему вопиющему позору, бродили по улицам пьяными. Правда, это не касалось индейцев «хороших». Всегда был «хороший» индеец, которого кто-то знал. Но они не были народом, у которого имелись бойцы-чемпионы. В любом случае не похоже, чтобы в этом Лесистой Горе было что-то особенное. Он стал осторожным, почти неуверенным в себе, защищал голову, подставляя живот для заслуженного наказания, затем ослабил бдительность и едва не пропустил ряд все более уверенных сильных ударов, которые Джо начал ему наносить.

Кто-то издал бессвязный рев.

Валентайн закричала:

– Бей его изо всех сил!

Патрис, в возбуждении перейдя на чиппева, завопила:

– Баките’о!

Она видела Томаса, Роуз и их детей в нескольких рядах перед собой. Томаса – тихого, пристально наблюдающего, держащего Фи на руках, – Уэйда и Шарло, прыгающих вокруг, обменивающихся подзатыльниками. На мгновение она задумалась о Томасе. Было что-то в его неподвижности, как бы противостоящей бурлению толпы. Словно он наблюдал за чем-то другим, а не за боем. И это было правдой. В том, как он следил за боем, было что-то интуитивное.

Томас мысленно вздрагивал от ударов, но он видел нечто иное, чем остальная часть толпы. Поклонники Уоббла начали кудахтать и смеяться. Индейцы отчаянно окликали своего фаворита, их надежда таяла. Но Томас увидел, что удары, наносимые Джо Уобблом, шли по касательной и не причиняли вреда. Он видел, что Гора принимает их, но они не оказывают на него решающего воздействия. Затем он увидел, что еще три других человека в толпе напряжены и спокойны, как он, – двое из них сидели прямо перед рингом, это были Барнс и его напарник, учитель английского языка, который руководил всеми школьными спектаклями. Третьей была Джагги Блу. Они чего-то ждали. До конца раунда оставалась минута, когда Гора нашел брешь в обороне соперника, которую давно ждал. Он отступил, словно успугавшись, и противник тут же ответил жадным свингом. Это был бы нокаутирующий удар, если бы он достиг цели. За ним стояла вся сила Джо, но этот свинг вывел его из равновесия и открыл для полновесного левого хука Горы в челюсть. За ним последовал быстрый удар правой сбоку по голове. Затем последовала «музыкальная» комбинация. Гора лупил по сопернику, как пианитст по клавишам. Защита Джо разлетелась на куски, и он споткнулся. Гора приготовился нанести новый удар, но тут прозвучал гонг – слишком рано.

Барнс выскочил на ринг с криком:

– Нарушение правил! Нарушение правил! Осталось пятнадцать секунд!

Рефери отмахнулся от него, посмотрел на часы, сделал замечание хронометристу и возобновил раунд. Что привело к победе Джо Уоббла по очкам, хотя всем было видно, что хронометрист сжульничал в пользу Уоббла и прервал бой, смутив Лесистую Гору, который дважды наступал в следующем раунде, но в конечном итоге проиграл бой.

Все вышли тихо, индейцы пожимали руки индейцам, и фермеры теперь были довольны. Бой закончился так, как и должен был закончиться, и они тоже мирно перешептывались. Всеобщее волнение улеглось, и ничего нового не произошло. Было темно, дул сильный ветер, и люди спешили к машинам или, запахнув плотнее пальто, шли быстро по улицам, сгорбившись.

По дороге домой девочки горевали. Но Томас видел, что Лесистая Гора повысил мастерство до такой степени, что стал быстрым, хитрым, лучшим, чем прежде, бойцом. По очкам он близко подошел к сопернику. Томасу стало интересно, сможет ли Барнс устранить то, что сдерживало сына Джагги. Даже с нечестным хронометристом Лесистая Гора мог одержать победу.

Едва они проехали первые пять миль, как все, кроме Томаса, заснули. Как обычно, он остался один на один со своими мыслями. Отец Лесистой Горы, Арчилл, был выше шести футов ростом, сильный, с крючковатым носом и широкой улыбкой. Они с Томасом вместе ездили тайком в грузовых железнодорожных вагонах, следя за сбором урожая озимой пшеницы, работали весь июль, нанимаясь в молотильные бригады, и не останавливались, пока, наконец, не собирали последний урожай – кукурузу. В те дни кукуруза должна была высыхать на стебле в конце сезона, чтобы рабочие могли собирать ее вручную. Однажды они отправились на юг и просто продолжали идти вперед – до самого начала пустыни. Где-то в Техасе, в 1931 году, они проходили мимо церкви воскресным утром, когда, откуда ни возьмись, появился шериф. Отряд недавно набранных полицейских оттеснил их к церкви, а затем окружил вместе с людьми, выходящими из нее. Все они были мексиканцами.

– Черт побери, – выругался Арчилл, – они думают, мы мексиканцы.

Их схватили во время одного из сотен рейдов времен Великой депрессии, в ходе которых более миллиона мексиканских рабочих были арестованы и отправлены на другую сторону границы, хотя многие из них были гражданами США. В Техасе индейцев любили не больше чем мексиканцев, так что их документы не помогли. Работая в уборочных бригадах, и Томас, и Арчилл научились быть предельно вежливыми с белыми людьми. Правда, такая манера обращения лучше всего срабатывала на севере. На юге она иногда выводила их из себя.

– Прошу прощения, сэр. Могу я с вами поговорить?

– Ты вернешься туда, откуда приехал, – заявил шериф.

– Мы из Северной Дакоты, – пояснил Арчилл, но его непринужденная улыбка не подействовала. – Мы не мексиканцы. Мы американские индейцы.

– Да неужели? Что ж, тогда считайте это расплатой за Кастера[35].

– Поскольку мой дед его убил, – сказал Арчилл, – в этой мысли просматривается определенная справедливость. Тем не менее вот он, Томас, является настоящим американским гражданином. Я же канадец. Мой брат воевал в окопах. Мой дядя был на Сомме[36].

Шея шерифа вытянулась, и он выкрикнул непонятный эпитет. Затем подозвал пару полицейских и указал на Томаса и Арчилла. Их бросили в грузовик вместе с остальными и повезли к границе. По пути они немного выучили испанский, и Арчилл влюбился в девушку, которая заплетала волосы в замысловатые косы и была одета во все белое. Это был первый раз, когда они встретили женщину с особой «внешностью», и они много разговаривали о ней после.