Око флота - Ричард Вудмен

Через световой люк до него долетал с палубы гул голосов беседующих офицеров. Речь наверняка идет о решении призового суда: скорее всего, они ни о чем не догадываются, и почитают капитана настоящим ослом. Хоуп вспыхнул, но взял себя в руки, услышав в разговоре нотки уныния. Он стал прислушиваться более внимательно. Голос второго лейтенанта Прайса, с напевным валлийским акцентом произнес сердито:

— Ну, ведь я вам, говорил, Блэкмор?

В воображении Хоупа возник старый штурман, кивающий в знак согласия головой. Зная Блэкмора как самого себя, капитан почти дословно мог представить, какой ответ получит Прайс.

— Верно, мистер Прайс, разве случиться такое, чтоб наш простофиля сумел выручить хоть медный фартинг?

Фраза прозвучала глухо, но весомо и безаппеляционно. Тут Хоуп рассмеялся. К черту адмиралов! Он устроит сюрприз для Блэкмора, да еще какой. И пусть потом вся команда смотрит, как седой штурман получает свою долю!

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — произнес капитан, и в дверях появился Дево.

— Все готово, сэр. Виден адмиральский катер, — первый лейтенант замялся, не решаясь продолжать. — Сэр…

Замешательство Дево забавляло Хоупа. Как часто этот образчик хороших манер и лоска досаждал ему. Но теперь наступил, наконец, день Генри Хоупа.

— Что, мистер Дево?

— Э… как там… приз, сэр?

Хоуп пристально посмотрел на него — он, возможно, несколько переигрывал, но театральная пауза возымела желаемый эффект. Первый лейтенант напрягся как нашкодивший мичман.

— Приз, мистер Дево… Приз… Не время толковать о призах, когда нужно встречать адмирала, — закончил капитан нравоучительным тоном.

Контр-адмирал Ричард Кемпенфельт встретил капитана Хоупа улыбкой. Он приподнял треуголку, отдавая салют Вилеру и его почетному караулу, и кивнул Дево. Пока Хоуп провожал его на корму, по направлению к притихшей компании офицеров, адмирал внимательно изучал «Циклоп» и его команду. Люди наблюдательные могли подметить, как старается капитан угодить адмиралу. Еще они видели, как на губах адмирала заиграла широкая улыбка, а потом послышался и его смех. Это успокоило Хоупа. И все-таки сегодня — его день.

Хоуп представил офицеров, уоррентов и мичманов. Потом Кемпенфельт попросил провести его по кораблю.

— Мне только хочется посмотреть на «Циклоп» и бравых парней, взявших того «испанца».

Кто-то на шкафуте без особого энтузиазма закричал в честь адмирала «ура». В ушах Дево этот нерадушный крик отдавался как похоронный звон. Он не заметил веселых искорок, заблестевших в глазах Кемпенфельта. После короткой прогулки по фрегату адмирал повернулся к Хоупу.

— У вас чертовски хороший корабль, капитан Хоуп. Мы найдем для вас работенку. Но пока… — он понизил голос. Хоуп кивнул и обратился к Дево:

— Общее построение на юте, мистер Дево.

Начались общая суматоха и беготня, сопровождаемая трелями дудок и отрывистыми командами. На корму примаршировали облаченные в красные мундиры морские пехотинцы, и постепенно на корабле воцарился порядок. Кемпенфельт вышел вперед и приготовился говорить.

— Вот что, ребята. Капитан Хоуп попросил меня лично сообщить вам новости о вашем призе, фрегате «Санта-Тереса». — Он вынужден был замолчать, пережидая гул голосов, прокатившийся по строю. Даже в присутствии адмирала люди не могли сдержать нетерпения, и строй заколыхался.

— Думаю, вас порадует весть, что фрегат куплен… — тут шум стал таким громким, что его невозможно было перекричать.

— Молчать! — рявкнул Дево.

— фрегат был куплен за пятнадцать тысяч гиней, и вы получите свою долю в соответствии с законом и обычаем.

Адмирал отступил назад.

Дево посмотрел на Хоупа, не в силах сдержать счастливой улыбки. Потом, улучив момент, крикнул:

— Тройное ура в честь адмирала!

Последовавший рев никак нельзя было сравнить с похоронным звоном. Его слышали даже на стоящем в миле от них «Цербере». Когда крики стихли, Хоуп бросил первому лейтенанту:

— Мистер Дево, жен и возлюбленных можно пускать завтра. Полагаю, контора адмирала распространила сведения насчет нас уже несколько дней назад.

Да, это был день капитана Хоупа. И когда он провожал адмирала и его флаг-лейтенанта в каюту, раздался крик «ура» в честь самого капитана.

Обед у капитана Хоупа, как и водится на военных кораблях, не отличался изысканностью. Но заходящее солнце, проложив сияющую тропку от самого горизонта, достигло окон кормовой галереи «Циклопа», наделив каюту частью своей магической силы. Возбужденные голоса младших из присутствующих, общее воодушевление, вызванное непривычным для моряков вином и необычным стечением обстоятельств, тоже внесли свою лепту, делая этот вечер незабываемым.

Готовя банкет, Коппинг был ограничен в своих возможностях. Но если угощение и не произвело на Кемпенфельта особого впечатления, он этого не показал, а для полуголодных мичманов поданные блюда казались произведением королевской кухни. По-счастью, в трюмах «Санта-Тересы» оказался изрядный запас портвейна и хереса, с которыми кларет капитана не выдерживал никакого сравнения. Нашлось также несколько гаванских сигар, и после того, как с каплуном и пудингом было покончено, их голубой дым и изысканный аромат заполнили каюту.

Не прошло и часа с момента, как они сели за стол, а организм Дринкуотера уже погрузился в приятные ощущения легкого дурмана. Непривычный к таким порциям желудок был полон, а в голове начала шевелиться мысль, что некоторая непослушность конечностей является признаком самой приятной, но и самой короткой стадии опьянения. Его и без того ослабевшие ноги окончательно вышли из подчинения, когда он попытался сконцентрировать сознание на разговоре. Он слушал, не вполне понимая о чем речь, как старшие офицеры обсуждают новую систему сигналов, предложенную Кемпенфельтом. Изложение адмиралом действий Родни у Мартиники почти целиком пролетело мимо его ушей, оставив в памяти только несколько фраз, породивших в его затуманенном мозгу яркие зрительные образы. Хоуп, Прайс, Кин, Дево и Блэкмор внимали контр-адмиралу с должным его рангу почтением, но для Дринкуотера величественная фигура Кемпенфельта представлялась порождением некоей фантасмагории.

После тоста за короля, Кемпенфельт предложил поднять бокалы за храбрость, проявленную моряками «Циклопа» в ночном бою под Кадисом. В ответ Хоуп провозгласил тост за адмирала, «без чьего участия вопрос об их вознаграждении до сих пор оставался бы нерешенным». Адмирал пхнул своего флаг-лейтенанта, после чего сия достойная персона с трудом поднялась на ноги и провозгласила здравицу в честь лейтенанта Джона Дево и мичмана Натаниэля Дринкуотера, заслуживших благодаря отваге, проявленной при взятии приза, особого упоминания в рапорте капитана Хоупа. Дево вскочил и поклонился флаг-лейтенанту и адмиралу. Заявив, что мичману выпала почетная миссия принять капитуляцию испанцев, он предложил предоставить виновнику слово для ответа.

Дринкуотер не совсем понял, чего от него хотят, зато увидел вдруг Морриса, сидящего на другом конце стола. Тот смотрел на него, а на губах его играла ядовитая улыбка. Лицо Морриса вдруг стало разрастаться, принимая пугающие размеры и источая ненависть. Разговоры стихли, все глядели на Дринкуотера. Натаниэль смутился. Он помнил, что старшие поднимались, говоря тост, и с трудом встал. Несколько секунд он стоял, слегка покачиваясь. Выражение скуки на лице флаг-лейтенанта сменилось вдруг интересом: он уже предвкушал афронт, о котором можно будет посудачить со своими лощеными дружками.

Дринкуотер посмотрел в окно, туда, где алели на горизонте последние лучи заходящего солнца. Лицо Морриса стало расплываться, ему на смену явилось лицо матери. Он вспомнил, как мать, готовясь к расставанию с сыном, вышивала ему салфетку. Она так и лежала, ни разу не использованная, на дне его рундучка. На ней был девиз. Этот девиз вдруг всплыл перед глазами мичмана, и он выкрикнул его громким, командным голосом:

— За посрамление врагов короля!

Он сказал это на одном дыхании и без запинки. И буквально упал на стул под крики одобрения, раздавшиеся за столом. На лице флаг-лейтенанта снова появилось выражение скуки.

До слуха Дринкуотера смутно донеслось одобрительное замечание Кемпенфельта:

— Черт побери, капитан, а парень-то — орел!

Глава седьмая. Дуэль

Июнь-июль 1780 г.

Проснувшись поутру, Дринкуотер мог только очень расплывчато припомнить события предыдущей ночи. После сказанного им тоста вечер для него превратился в одно размазанное пятно, он даже не помнил, как ушел адмирал. Сине-белые мундиры, золотая тесьма и красные лица мелькали в густой пелене табачного дыма. В мерцании свечей алый мундир и блестящий воротник Вилера казались яркими как солнце. Собравшиеся то разражались взрывами смеха, то становились серьезными опять. Разговор шел о множестве вещей. Сначала он был всеобщим, потом растекся на группы; чем пустее становились бутылки, тем больше звучало непристойных слов, голоса то разделялись, то сливались в единый гул.