Дети белых ночей - Дмитрий Вересов

Он тоже на секунду замер и, не сводя с нее глаз и улыбаясь в гусарские усы, переплелся с ней руками. Брудершафт был выпит. Но только ритуал Альбина, оказывается, знала не в точности.

– А теперь надо поцеловаться,– сказал Миша и, схватив ее лицо ладонями, поцеловал ее прямо в губы. Она дернулась. Поскольку такого исхода совершенно не ожидала.

– Что – непривычно? – спросил он, утирая усы.

– Почему же непривычно...– ответила Альбина независимо, хотя в губы она целовалась первый раз. Вот уж никогда не думала, что это будет так... Ей ужасно хотелось вытереть рукавом губы. Но было все-таки как-то не совсем удобно это сделать тут же при нем.

А потом Миша пел и играл на гитаре. Она на него смотрела, и он ей не нравился. Подумаешь, студент. И песни такие она не любила. Походные. Эта романтика была ей абсолютно чужда.

И она для себя решила, что первым поцелуем считать это не будет. Фальстарт. Вернемся на исходные позиции. Брудершафт, он и есть брудершафт. И стала смотреть на Мишу еще более равнодушным взглядом, как будто бы не было никакого Миши.

То ли дело, когда гитару взял Марков. Тот пел песни «Битлз» просто один к одному с оригиналом. Когда приходили девчонки, он пел что попроще. Michelle, ma belle.

И смотреть на него в то время, как он пел, Альбине было приятно. На лице у него появлялась печать страдания. И от этого он сразу становился интересней. Вот только когда гитару из рук выпускал, делался каким-то другим. Аморфным. И Альбина никак не могла понять – что же он при этом в своем обаянии теряет. Не понимала она еще, что ей просто по душе, когда кто-то страдает. А еще было бы лучше, чтоб из-за нее. Но на Маркова ее чары не распространялись. Видимо, хорошо работал инстинкт самосохранения.

Альбина давно заметила за собой способность притягивать взгляды. И пока еще с этим свойством как следует не наигралась. Чувствовала, что все впереди. Когда они появлялись вдвоем с Губко, на Ирку не смотрел никто. Ирка была совсем маленького роста, похожая, как две капли воды, на портрет инфанты Веласкеса – белые от природы волнистые волосы, белые ресницы и белые же брови. Правда, голосок у нее был как колокольчик и характер чудесный. И мальчишкам она нравилась. Может быть, потому, что представляла собой как бы маленькую копию женщины, во всяком случае, рядом с прочими гусынями из класса. Но рядом с Альбиной терялась и на нее за это обижалась. У них это называлось: «Альбина, прижми уши». Но Альбина смеялась, а «уши не прижимала». «Ну что я, виновата, что ли? Ирка...Что я могу сделать?» Но она лукавила. Она могла бы. Но не хотела. Жизнь – это не игра в поддавки.

Когда она вернулась в комнату, свет уже включили, чтобы видно было, куда наливать. Альбина взяла со столика свой бокал и плюхнулась на диван, предусмотрительно собрав брюки в складочку на коленке, чтобы не вытягивались. Рядом тут же приземлился Миша с гитарой. Альбина закатила глаза к потолку и вздохнула со стоном.

– Хочешь, песенку спою? – спросил он, красиво перебрав гитарные струны. И добавил, понизив голос до бархатистого баритона: – Для тебя...

– Нет уж, спасибо,– ледяным голосом ответила Альбина, не глядя на него.– Не люблю самодеятельность.

Встала и подошла к девчонкам, которые нашли на секретере ручку. Если ее наклонить, то внутри, в какой-то вязкой жидкости, медленно съезжал сверху вниз паровозик.

– Ух ты! Дайте посмотреть, девчонки! Отцу моему такую подарили один раз, только там...– И, оглянувшись на Мишу, она прикрыла ладошкой рот и, не разжимая зубов, тихо сказала: – ...Женщина голой делалась.

Девчонки хихикнули. А Альбина, повертев ручку, сказала таинственным шепотом:

– Девки, а хотите одну вещь покажу?

– Ну давай!

Пахомова и Губко инстинктивно подались вперед.

Альбина вытащила из кармана брюк сложенный вчетверо листок. Развернула, и девчонки прилепились к ней с обеих сторон и стали жадно бегать глазами по стихотворным строчкам.

– Здорово, Алька! А кто это? – спросила с восторгом Пахомова.

– Не знаю,– загадочно ответила Альбина.– В почтовый ящик бросают.

– Это что – не первое?

– Второе,– зачем-то соврала Альбина. Впрочем, соврала она не только в этом. Она прекрасно знала, кто написал ей стихи.

Мальчишки, в накинутых на плечи пальто, стояли на балконе. Акентьев курил, а Марков с Перельманом просто толкались рядом, за компанию. Холодно было на балконе. На улице все было насыщенного синего цвета. Такого простора в центре просто не увидишь. А здесь, в Купчино, даже горизонт был виден. С балкона теплый желтый свет комнаты казался еще уютнее.

– Чего-то твой сосед Вихоревой житья не дает. Как ни посмотрю – все рядом ошивается,– сказал Серега Перельман.– Она уже, по-моему, не знает, как от него отделаться.

– Ты за Вихореву не волнуйся, Серый. Она разберется.– Акентьев плюнул вниз с балкона.– А чего он, вообще, приперся в своем оранжевом жилете? Ты его звал, Кирюха?

– Да он ко мне часто заходит.– Кирилл пожал плечами.– Свой человек. Что мне его, выгонять, что ли?

– А сам он что, не чувствует, что ему пора?

– Ну чего вы в самом деле... Может, она ему понравилась.

– И что теперь? Мы будем стоять и смотреть на это? – Акентьев кинул окурок вниз.– А спорим, я Вихореву склею? Она за мной как собачка бегать будет.

– Глухой номер,– прокомментировал Перельман.

– Альбинка? – Марков хмыкнул, посмотрел через стеклянную дверь в комнату и с недоверием глянул на Акентьева.– Ну ты даешь... И потом, откуда я знаю, как ты ее заставишь бегать? Может, пальто спрячешь. И потом, собачка тоже ведь иногда бегает, чтобы укусить.

– Ты ж хотел, Серый, чтоб мы ее выручили, несчастненькую? Ну что, спорим? На колесо твое нераспечатанное?

– Тебе что, она нравится? – спросил Кирилл, глуповато улыбаясь.

– Нет, мне пластинка твоя нравится, идиот. Ты еще не понял? Разбей нас, Серый.

Серега разбил их рукопожатие.

– Заметано.

Они вернулись с балкона замерзшие. Акентьев врубил кассетник на всю катушку, Перельман хлопнул по выключателю, и даже немного растерянный Марков присоединился к всеобщему безумию. Акентьев поманил пальцем доверчиво откликнувшегося Мишу. Больше девчонки с ним в этой квартирке не встречались. Но исчезновения его так никто и не заметил.

Акентьев крутил в каких-то замысловатых поворотах Пахомову, она визжала, но старалась изо всех сил. Но вскоре начала путаться, не понимая, чего он от нее хочет и каким еще узлом она может завязаться.

– Ты чего-то не соображаешь. Поучись в сторонке,– сказал он ей, оттолкнул легонько и встал перед Альбиной.

Он взял ее за руки. Но она выдернула их.

– Я не хочу. Отстань.– Она продолжала танцевать.

– Ну да. Куда тебе.– Он пытался перекричать музыку, приблизившись к ее уху.– Ты ж только на коньках крутиться умеешь. Да, Вихорева?

– У меня имя есть,– ответила она, и холодные взгляды их лязгнули друг о друга, как клинки.

Когда закончилась кассета, пошли допивать. Тонкостенные стаканчики поставили на столе в ряд. Всем досталось совсем по чуть-чуть. Подняли. Чокнулись.

– Видели когда-нибудь, как стекло жрут? – вдруг спросил Акентьев, пристально глядя на стакан.– Смотрите!

– С ума, что ли, сошел? А если это смертельно?

– Если это смертельно, то только для меня.

– Что за детский сад! Саня! Толченое стекло, между прочим, подмешивали в пищу королям. И они, извини, конечно, Саня, не к столу будь сказано, но они подыхали. Правда...

– А мне нравится участь королей! Смотрите, пока я жив! Посвящается...– Он обвел глазами остолбеневших присутствующих, останавливаясь на каждом девичьем лице.– Посвящается...– Он дольше, чем на других, смотрел на Альбину. Она уже почувствовала, как разливается по телу волшебная волна торжества. Но она ошиблась.– Кирюхе! Любезно нас приютившему!

И он с хрустом откусил аккуратный полукруг от стакана. Девчонки ахнули и одинаково закрыли лица руками. И только Альбина презрительно скривила губы.

– Как будущий врач во втором поколении, вынуждена тебя предупредить, Акентьев. Смерть не будет мгновенной. Мучиться будешь долго.

– Лет эдак пятьдесят,– сказал Акентьев, саркастически улыбнувшись, и отчетливо, чтобы все слышали, с отвратительным скрежетом стал пережевывать зубами стекло.– Если не драматизировать, то очень похоже на обыкновенный сухарь, господа.

Он проглотил и запил из того же надкушенного стакана. Девчонки все еще стояли, затаив дыхание. Ждали чего-то ужасного. Марков заметно нервничал.

– Ну? Ты жив?

– А что, я не похож на живого?

Никакого восторга на его лице не было. И смотрел он на всех теперь с совершенно убийственным выражением. Так, как будто с трудом вспоминал, что это за дети тут собрались.

– Кто-нибудь еще хочет? – вдруг спросил он, обводя всех взглядом и протягивая надкушенный стакан.– Рекомендую...

Все действительно были под впечатлением. Не каждый день такое случается у тебя на глазах. Альбина не понимала, что с ней происходит. Ее прямо трясло от какого-то перевозбуждения. И хотелось всем нагрубить и уехать, хлопнув дверью. Они все идиоты и не понимают, что могло бы случиться. Как в зоопарке... И она представила себе даже с некоторым наслаждением, что было бы, если бы он забился в судорогах, и изо рта у него потекла бы струйка крови. Как бы потом она оправдывалась перед отцом и объясняла, что они стояли как овцы. «Они – это они. А ты – это ты»,– сказал бы ей отец. И был бы прав. Он с детства внушал ей, что стадное чувство губительно. Благодаря его наставлениям, со стадом она себя никогда не ассоциировала. Чувствовала свою исключительность. Но вот сегодня – прокололась. Раззевалась. На душе было мерзко. А все вокруг до сих пор пребывали в телячьем восторге.