Державный - Александр Сегень

— В Иерусалим! В Еросалим! В Русалим!

Косорылый чёрт взбрыкнул, резко взвился вверх, крепко ударив Бернара головой об угол столешницы, и посланник герцога Анжуйского очутился в небесной мгле, среди тускло танцующих звёзд. Он выполнил своё поручение, привёз Андре в Московию, и теперь с чистым сердцем летел верхом на чёрте ко Гробу Господню.

Глава девятая

ВЕСНА

— Ванюша, глянь-ка! Подъезжаем. Переслав, — не то весело, не то волнуясь, сказал Иона, показывая на появившиеся в отдалении купола, башни и крыши старинного, основанного ещё Юрием Долгоруким города на реке Трубеж, берегом которой они все и ехали — Иван с Юрьем «под епитрахилью» Ионы и в сопровождении надёжной охраны. Кроме тех, кто вёз епископа в Муром, добавились франки герцога Анжуйского, ратники от Ряполовских да трое известных бояр, выбранных самим Ионою в свою свиту — Иван Ощера, Юшка Драница и Михайло Русалка, всю дорогу развлекавший детей разными байками да сказками.

— Где? Где? — выдохнул Иванушка, приподнимаясь в повозке и всматриваясь в даль, но ничего пока не видя. Вовсю зеленели берега Трубежа, деревья стояли в полном зелёном облачении, поздняя весна мощно заявляла о своих правах, и уж точно можно сказать — много воды утекло за прошедшие после того Чистого четверга три седмицы. Солнце разогрелось не на шутку, спеша испечь да подрумянить свой сладкий, пахучий май. Кто б поверил теперь, что всего лишь двадцать дней назад повсюду разлёживались загостившиеся снега!

Пасха, разговины, потом распутица непролазная — всё это задержало отъезд из Мурома. Покидали муромское убежище в неделю жён-мироносиц[14], Тимофея[15] праздновали во Владимире, а в день Многострадального Иова[16], в пятницу, на закате приблизились к Переславлю, где ждала встреча с Шемякой и обещано было воссоединение детей с отцом и матерью.

— Ну и глазастый же ты, батюшко, — удивился едущий верхом рядом с повозкою Русалка. — Уж на что у меня око зоркое, а только теперь увидело. Дай Бог кажному в таки годы столь чуткое зрение!

— А я раньше твоего увидел, — поспешил похвастаться Иванушка.

— И Шемяку видишь? — спросил его Юра.

— А как же! — приврал княжич.

— И батюшку с матушкой?

— И их.

— Вот и скверно, — не похвалил Ивана епископ. — Почто ж врать-то? Не грех ли?

Иванушка, насупившись, уселся обратно на пол повозки, застеленный мягкими пахучими овчинами. Что за жизнь такая — кругом, куда ни глянь, всё грех да грех! Когда Иона из-под богородичной иконы на Светлой седмице их к себе под епитрахиль принимал, Иванушку угораздило в носу поковыряться — грех! Юрка стащил золочёную сабельку, подаренную фрязином[17] Бернаром, пришлось поколотить его — опять грех! Повторил ненароком срамное ругательство, услыханное от Юшки Драницы, — и тут грех! Как жить, если плюнуть без греха невозможно? Во Владимире — кстати о плевках — в честь именин причащался, а потом случайно плюнул, тут Иона увидел да как запричитал: «Что ж это такое! Причастие выплюнул!» Как же выплюнул, если часа три прошло, уж и пообедать успел. Ан нет, оказывается, целый день нельзя плеваться, считается — Причастие выплюнешь.

А вчера! Одолел Иванушку смех какой-то. На что ни посмотрит, о чём ни подумает — всё смешным кажется. Хохочет и хохочет, хоть режь! Казалось бы, что такого? Неужто нельзя посмеяться на молодости лет? Опять, видите ли, грех! Да ладно бы Иона, а то на сей раз послушник Геннадий. Сам до двадцати пяти лет дожил, старый почти, а всё ещё не пострижен, до сих пор в послушниках, хоть и рясофорный. И смеет замечания делать сыну великого князя! Иванушка возьми да и отругай его. А Иона — Иванушку. Так и кончился беспричинный смех обидными слезами.

А и вправду, ждут ли там, в Переславле, отец с матушкой? Сдержит ли поганый Шемяка своё обещание? В душе защекотало от волнения, Иванушка снова встал и принялся во все глаза всматриваться вдаль, где уже вполне отчётливо виделись очертания большого града.

— Княже Иване, хошь в седло ко мне? Лучше видно, — предложил Русалка, и вот уже Иванушка очутился у него в седле, поддерживаемый могучей рукой воеводы. — Видал, каки валы обильные вокруг Переславля?

— Вижу, — согласился Иванушка, и впрямь оценивая по достоинству величие крепостных переславских валов, над которыми возвышались мощные деревянные стены. Из-за стен выглядывали только крыши и купола, а самих домов и храмов видать не было.

— Бернарка-то наш, кажись, опять головой заболел, — сказал Русалка, кивая со смехом в сторону несчастного франка, понуро едущего недалеко впереди. В тот Чистый четверг, когда в Муром приехал Иона, Бернар ночью куролесил в жидовском кружале вкупе с Юшкой и Ощерой, скакал там верхом на каком-то прохвосте, наряженном чёртом, и крепко ушиб голову об угол столешницы. Так сильно ударился, что чуть не переселился на тот свет. Три дня лежал без памяти. Иону вызывали к нему. Целитель собрался было бить его по голове, дабы тем самым вылечить, но передумал. «Тут, — говорит, — нечистым духом вельми перепачкано. Не поможет моё леченье. Токмо молиться остаётся». И молился о неправославной душе фряжской. И вымолил жизнь шалопутному Бернару. А так бы лежать тому в муромской землице.

Иванушка хотел было вместе с Русалкой посмеяться над скорбями Бернара, но подумал: опять Иона корить будет — и не стал. Нахмурившись, смотрел, как всё ближе и ближе заветная цель их путешествия. Вдруг из густого леса, бредущего по правую руку, стали доноситься чьи-то надрывные вопли, созвучные хлёстким свистящим ударам.

— Эй, любезный, — окликнул Русалка какого-то людина, стоящего при дороге и снимающего с головы шапку, чтобы поклониться, — кого это там так шелепуют?

— А кириметя, болярин-батюшко, его, поганого, — отвечал людин. — А се не Иона ли едет, не скажете ли?

— Иона я, — отвечал епископ. — Что за кириметя? Откуда он там взялся?

— А вот не смилуется ли пресвященство кириметя отпеть или не знаю чо? — спросил людин. — Может, святой водой?..

— Стой-ка, Петре! — приказал епископ вознице. — А ну-ка, идём посмотрим, какой такой кириметь.

— Кириметь — это что? — спросил Иванушка, идя вместе с Ионой, Русалкой, Ощерой, Драницей и ещё тремя ратниками, тоже слезшими со своих седел. Остальным было велено оставаться на дороге. Фома с Геннадием тоже пошли.

— А это камень попросту, — отвечал людин. — Ему меряны здешние почести воздавали, блудили же тут, в лесочке.

— Какие ещё меряны! — рыкнул Ощера. — Откуль они тут?

— А мне почём знать, я не знаю, — пожал плечами людин. Они вышли на широкую поляну, на которой наблюдалось следующее зрелище: мускулистый палач, по пояс голый, потный, от всей души хлестал кнутом по огромному, выше человечьего роста, камню, пёстрому розово-серому граниту причудливой формы. Подле камня была вырыта глубокая ямища, на дне которой зияло чёрное горло некоего словно бы колодца. Человек пять — трое мужчин и две женщины — воспевали казнь громкими, душераздирающими рыданиями. Их держали крепко за руки, не давая вырваться. При этом присутствовало ещё человек двадцать — тридцать. Одни со смехом, другие сердито наблюдали за всем происходящим. Были тут и священник с диаконом, которые при виде Ионы заулыбались, подошли под благословение.

— Ну, что у вас тут? — спросил епископ, благословив.

— Упраздняем капище, — сказал священник. — По весне объявились эти вон. Вроде бы русичи, а говорят, что меряны. Мерянского языка не ведают, говорят по-русски, а поди ж ты! Поклонялись сему камню, якобы демону мерянскому, именуемому кириметем. Якобы в некие майские священные ночи тот демон вселяется в сей камень. Начиная с последнего апрельского вечера они тут сходились, устраивали бесовские пляски, совокуплялись мерзостно. Мои прихожаны их подсмотрели и донесли мне, а я собрал сколько надо людей, блужат этих переловили, привели сюда. Теперь выкопали кириметю могилу и, совершивши казнь, хотим устроить навечное погребение.

— Видали чего! — усмехнулся Иона. — Иванушка, подойди-ка! Се протопоп Никифор, настоятель переславского храма Богородицы. Вишь, каким подвигом отличается! Как помрёт Преображенский настоятель, а уж он ветхий, буду просить Никифора поставить в Преображенье. А се, брате Никифоре, Иван Василия, великого князя Василь Василича сын, наследник престола.

— Я уж понял, — с поклоном улыбнулся Никифор.

— А камню больно? — спросил Иванушка.

— Ему-то не больно, — отвечал Никифор, — а бесовчатам этим невыносимо глядеть, как ихнего кириметя истязают. Слыхали, как вопят? Сейчас палач сызнова возьмётся сечь, они вновь завоют. Эй, Васька! Лупи его!

Палач снова взялся за своё дело. Именуемые мерянами горестно завопили, запричитали, стали рваться из цепких рук.