Азиатские христы - Морозов Николай Александрович

В этом случае значительная подготовка требуется от совершителя. Он должен уже совмещать в себе благочестие с духовной опытностью, и с основательным знанием священных языков.

Он должен быть уже в сане патриарха (Хутукту) или по крайней мере в сане митрополита (Хубилгана), с неоспоримыми правами на совершение таинств и с самыми положительными доказательствами по крайней мере трех своих перерождений.

А как люди, которым внушена память о нескольких прежних жизнях, редко встречаются даже и там, где качается колыбель буддизма, то легко себе представить, как редки были мистерии такого рода. В северной Монголии даже и предания не сохранилось о бывших в ней когда-нибудь Ванах. И по всей вероятности ни один из них не был там совершен до 1842 года, когда из Срединной империи явился, как бы из другого мира, таинственный пришлец, называвшийся Лу-дуп. Он вскоре обратил на себя внимание своими религиозными, врачебными и другими познаниями. Но не легко было решить — кто он? Ученейшие из лам взвешивали, определяли все обстоятельства и наконец, признали, Лу-дуп прошел ряд славных перерождений, а в настоящем периоде жизни своей подвизается по воле судеб, для восстановления буддизма во всей его чистоте.

Вслед за астрологическими вычислениями, так благоприятствовавшими пришлецу, не замедлили явиться и фактические доводы. Нашлись люди, трубившие повсюду, что Лу-дуп перешагнул реку Селенгу, пока спутники его заботились о переправе; что страшные высоты Цохолды и другие горы посещаются им среди глубокой ночи, для развлечения после дневных занятий; что самые мощные и злейшие духи бессильны против Лу-дупа.

Обаянию его не было предела. Оно до того возросло, что не взирая на февральские морозы, решились приступить к совершению сорокодневного Абиагарин-вана.

Местом действия был избран Цукгольский храм, находящийся в Нерчинском округе при реке Ононе. Там Лу-дуп, в качестве патриарха, торжественно явился на сцене.

Дальнейший рассказ я беру из слов миссионера Николая Нилова-Доржеева, родом из монголов, принявшего потом христианство. Он был очевидцем этого вана во все его сорок дней и ему мы обязаны наибольшею частью тех сведений, которые так скрывают ламы.

Отец его кочевал в первой половине XIX века в степях, прилегающих к реке Онону и находящихся между Нерчинском и Акшинской пограничной крепостью. А Нагмат — так назывался его сын — еще с самого юного возраста стал проявлять особенную любовь к чтению и уединению. Отцу не оставалось ничего как предназначить его в Ламское звание. После домашнего обучения он был записан в школу Гуджиртайского храма-монастыря и находился в ней под опекою лам до 18-летнего возраста, когда уже диаконом-гецулом, отправился он за 500 километров для слушания уроков Дандарапа, управлявшего Цуголским храмом и считавшегося за ученейшего человека между монголами. Несмотря на свою молодость (21 год), он удостоился священнического (Гелунского) сана.

В степном быту бурят такое возвышение составляло тогда чуть не предел всех желаний. Но для Нагмата новый сан служил лишь переходом в новую область духовных подвигов. Он принял обет пустынножителя и сделался строгим аскетом и трехлетний период его странствования представлял ряд необычных приключений всякого рода.

Он узнал многое и о буддизме и о христианстве, взвешивал достоинства обоих и вдруг с ним случилась галлюцинация. Он с необычной ясностью увидел во сне крест, который озарен был чудесным светом, между тем как глубокий мрак покрывал буддийскую Даурию.

И в тот же день с ним встретился будущий Ярославский архиепископ Нил, из книги которого «Буддизм», вышедшей в 1858 году, я почерпнул главную часть своих сведений. Подж его влиянием Нагмат, освободившись от своего профессионального гипноза, обратился в христианство и в конце 60-х годов переводил Библию на монголо-бурятский язык. По его-то сообщениям и составлено то, что говорится далее.

Приготовляясь к Абиагарин-вану в 1842 году, более всего заботились об устройстве посреди храма большого (не менее кубической сажени) жертвенника. Его покрыли шелковыми тканями четырех священных цветов, исписанными 360-ю именами «богов четырех корней». На них находились жертвенные принадлежности во всей полноте и стройности; а возле колоссальные кресла для Лу-дупа и стол для вещей, которыми пользуются боги, как отличительными знаками своего достоинства.

После этого, избрав благоприятнейшее положение созвездий, священники в своих профессиональных одеждах отправились толпой к жилищу своего патриарха. Это был смиренный шатер, не в дальнем расстоянии от храма. Легион жрецов приближался к нему тихо и безмолвно, безмолвствовал и народ.

Но вот завеса поднялась, и все пришло в восторженное движение. Все музыкальные инструменты, сливаясь с голосом многих сотней лам и тысячей народа, громовым эхом отозвались на пространстве Цугольской пустыни и возвестили о торжественном шествии патриарха на великий подвиг Абиагарин-вана.

Он явился в полном облачении, сделал придя в храм обычные поклонения богам, трижды (по течению солнца) обошел алтарь и сел на приготовленном для него месте. Священники спешили принять его благословение и поднесли ему от всего собрания просительную жертву, с благоговейным подъятием рук и всенародным коленопреклонением.

Сорокадневные беседы Лу-дуп начал речью о важности действия, к которому приступают теперь слушатели. Торжественные поучения и собрания для этой цели происходили каждый день три раза. Только при вечерней службе допускались к нему почетные лица, обращавшиеся с просьбою об избавлении их от злых духов и других злополучий, и ночь посвящалась на совершение разного рода заклинаний.

Пусть же читатель мысленно перенесется на утесистые берега Онона: перед ним одинокий храм-монастырь и необозримая пустыня. И вот среди мрака зимней ночи является таинственное существо, озаряемое лишь блуждающими огнями. В руке его красное копьевидное оружие Докджур; его одежды блещут серебром и бряцают тысячей навешанных на него звонков; его унылая песня потрясает душу, и кажется, духи гор и долин внимают ей, выглядывая из пещер исполинскими тенями.

Но никто не смеет приблизиться к дивному магу: от всех отделен н заветною чертою. Целая орда людей, слившись в одну массу и сомкнутая в кольцо, стоит перед ним цепенея и покоряется всякому его внушению, особенно когда произнося свои заклинания, он выполняет под звуки музыки священную пляску. Потом он входит внутрь горящего шатра и там борется с явившимися демонами и прогоняет их своим копьем.

Восторг народа доходит до исступления. Пустыня оглашается криками:

— Эне-ину бурхану ике агога куцун мун. (Это великая сила божия)

И вот на подвижных, довольно высоких устоях построили квадратный амвон около 6 метров в поперечнике, с 4 ступенями, из которых каждая имела с лишком два с половиною метров в ширину. По углам нижнего яруса и в центре верхнего поставили столб, высотою до 6 метров и скрепили их между собою, вверху, тремя рядами перекладин, оканчивающихся звездчатыми фигурами. Такую же фигуру поставили и на вершине центрального столба.

Этот остов оснастили наподобие корабля. И как снасти, так и столбы обвешивали шелковыми материями четырех священных цветов, стараясь при этом, чтоб под этими флагами исчезли из виду все другие части здания. На пирамидальном основании из четырех ступеней сделали лепные изображения всяких видов живых существ, начиная от человека. Тут же положили и жертвенные вещи, посвященные богам.

Это здание по имени Гандой, было символом и как бы представителем горы Сумбера и четырех главных ступеней мира. Оно же было ручательством, что боги не попустят враждебным духам причинить народу бедствия на целых пятьсот лет!

Под влиянием таких представлений о Гандое, буряты и тунгусы отовсюду неслись к Цугольскому дацану и в сороковой день, долженствовавший положить конец Абиагарин-вану, венчая его всесожжением, рев труб не умолкал, жрецы суетились, а народ не сводил глаз с Гандоя. Около трех часов пополудни началась служба.