Мертвые, вставайте! - Фред Варгас

– Пойду сообщу Жюльет, – решил Матиас.

– Разве это не может подождать? – спросил Марк. – Ты же работаешь там вечером?

– Нет, сегодня понедельник. По понедельникам ресторан закрыт.

– Ах да. Ну тогда валяй.

– По-моему, – сказал Матиас, – будет милосерднее сообщить ей, что ее подруга не зарыта под деревом, верно? Мы уже все достаточно поволновались. Куда приятнее знать, что она где-то болтается.

– Да. Поступай, как знаешь.

Матиас исчез.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Марк у Люсьена.

– Думаю, София получила открытку от Сте-лиоса, они увиделись, и она, разочаровавшись в муже, умирая от скуки в Париже и истосковавшись по родине, решила удрать с греком. Мысль верная. Мне бы не понравилось спать с Реливо. Она даст о себе знать месяца через два, когда страсти улягутся. Пришлет открыточку из Афин.

– Да нет, я о Матиасе. Что ты думаешь о Матиасе и Жюльет? Ты ничего не замечаешь?

– Ничего особенного.

– А по мелочи? Тоже ничего?

– Ах, по мелочи… Знаешь, по мелочи всегда что-то найдется. Не из-за чего сыр-бор городить. Тебе это неприятно? Ты сам ее хотел?

– Да нет, – сказал Марк. – В сущности, я об этом не думаю. Так, сболтнул. Забудь.

Они услышали, как по лестнице поднимается комиссар. Не останавливаясь, он крикнул, что под буком ничего не нашли.

– Конец военных действий, – сказал Люсьен. Прежде чем выйти, он взглянул на Марка, по-прежнему стоявшего у окна. Темнело.

– Вернулся бы ты лучше к своей деревенской торговле, – сказал он. – Больше смотреть не на что. Она на каком-нибудь греческом острове. Играет. Гречанки любят играть.

– Откуда у тебя такие сведения?

– Только что придумал.

– Должно быть, ты прав. Ей пришлось уехать.

– А тебе понравилось бы спать с Реливо?

– Боже упаси, – сказал Марк.

– Вот видишь. Она унесла ноги.

15

Люсьен закрыл дело и отправил его в чистилище своего разума. Все, что проходило через это чистилище, вскоре окончательно оседало в недосягаемых уголках его памяти. Он снова взялся за статью о пропаганде, немало пострадавшую от вторжений последних двух недель. Марк и Матиас вернулись к своим трудам, которых не заказывал им ни один издатель. Они встречались за столом, а Матиас, возвращавшийся с работы с наступлением темноты, заходил сдержанно поприветствовать своих друзей и наносил краткий визит комиссару. Вандузлер неизменно задавал ему один и тот же вопрос:

– Есть новости?

И Матиас, прежде чем спуститься на свой второй этаж, качал головой.

Вандузлер не ложился спать до прихода Матиаса. Похоже, только он и хранил бдительность, да еще Жюльет, с тревогой следившая за входом в свой ресторан, особенно по четвергам. Но София там не появлялась.

На следующий день выглянуло вполне сносное майское солнце. После всех выпавших за месяц дождей оно подействовало на Жюльет как реактив. В пятнадцать часов она, как обычно, закрыла ресторан, в то время как Матиас снимал рубашку официанта и, стоя с голым торсом позади стола, искал свой свитер. Жюльет не осталась равнодушной к этому ежедневному ритуалу. Она была не из породы скучающих женщин, но с тех пор, как Матиас служил в ресторане, ей жилось веселее. У нее было мало общего со вторым официантом или с поваром. С Матиасом у них не нашлось вообще ничего общего. Зато с Матиасом было легко говорить о чем угодно, а это очень приятно.

– Не приходи раньше вторника, – сказала ему Жюльет, внезапно решившись. – Мы закрываемся на весь уикенд. Я поеду к себе домой, в Нормандию. Все эти ямы и деревья нагнали на меня тоску. Надену сапоги и буду бродить по мокрой траве. Люблю сапоги и конец мая.

– Отлично придумано, – сказал Матиас, совершенно не представлявший себе Жюльет в резиновых сапогах.

– Если хочешь, ты тоже можешь приехать. Думаю, погода будет хорошая. Тебе, по-моему, должна нравиться деревня.

– Так и есть, – сказал Матиас.

– Прихвати с собой святого Марка и святого Луку, да и старого готического комиссара тоже, если угодно. Я не слишком держусь за свое одиночество. Дом большой, тесно не будет. В общем, поступайте, как хотите. У вас есть машина?

– Машины больше нет, мы ведь сидим в дерьме. Но я знаю, где ее позаимствовать. У меня остался приятель в гараже. Почему ты говоришь «готический»?

– Да так. У него ведь красивое лицо, верно? Он со своими морщинами напоминает мне церкви в стиле пламенеющей готики, покрытые вычурной резьбой: кажется, вот-вот треснут, как дырявое полотно, а они все стоят. Я от него просто балдею.

– Потому что ты знаешь толк в церквях?

– Я ходила к мессе, когда была маленькой, представь себе. Мой отец, бывало, посылал нас по воскресеньям в собор в Эврё, и во время проповеди я читала брошюру. Собственно, это все, что я знаю о церквях в стиле пламенеющей готики. Тебе неприятно, что я говорю, будто старик похож на собор в Эврё?

– Да нет, – сказал Матиас.

– Вообще-то кроме Эврё я еще кое-что знаю. Есть также церквушка в Кодбефе, она тяжеловатая, строгая, какая-то первобытная, и она меня успокаивает. Но это уже все, что я знаю про церкви.

Жюльет улыбнулась.

– Но мне и вправду хочется побродить. Или покататься на велосипеде.

– Марку пришлось продать свой велосипед. У тебя их там несколько?

– Два. Если захотите приехать, то дом находится в Верни-сюр-Бель, это деревушка близ Берне, медвежий угол. Если ехать по автомагистрали, то слева от церкви будет большая ферма. Называется «Мениль». Там есть речушка и яблони, сплошь одни яблони. Буков нет. Запомнишь?

– Да, – сказал Матиас.

– Тогда я побежала, – сказал Жюльет, опуская ставни. – Если захотите приехать, можно меня не предупреждать. Да и все равно телефона нет.

Она рассмеялась, чмокнула Матиаса в щеку и ушла, помахав рукой. Матиас застыл на тротуаре. От машин несло выхлопным газом. Он подумал, что можно будет искупаться в речушке, если продержится солнечная погода. У Жюльет нежная кожа, и так приятно было ощутить ее прикосновение. Матиас тронулся с места и очень медленно добрел до Гнилой лачуги. Солнце грело ему шею. Он готов поддаться соблазну, это ясно. Соблазну погрузиться в захолустный Верни-сюр-Бель и прокатиться на велосипеде до Кодбефа, хотя ему церквушки вроде ни к чему. Но зато Марку они понравятся. О том, чтобы ехать туда одному, и речи быть не может. Наедине с Жюльет, ее смехом, ее полным, ловким, белым, раскованным телом погружение может обернуться смятением. Матиас отчетливо ощущал этот риск и в некотором смысле его остерегался. Он чувствовал себя сейчас таким тяжеловесным. Благоразумнее всего будет взять с собой обоих друзей и комиссара. Комиссару захочется увидеть собор в Эврё, во всем его пышном величии и жалком упадке. Убедить Вандузлера не составит труда. Старикан легок на подъем, ему нравится смотреть по сторонам. А затем – пусть комиссар уламывает тех двоих. В любом случае, идея что надо. Всем поездка пойдет на пользу, даже если Марк предпочитает бродить по городу, а Люсьен станет выступать против общей непритязательности проекта.

В путь пустились все вместе в шестом часу вечера. Люсьен, захвативший свои папки, бурчал на заднем сиденье что-то насчет первобытной неотесанности Матиаса. Матиас улыбался за рулем. До места добрались к ужину.

Было по-прежнему солнечно. Матиас провел много времени голым, купаясь в речке, так что никто не мог понять, почему он не замерз. В субботу он встал очень рано, побродил по саду, заглянул в дровяной сарай, в погреб с провизией, осмотрел старый пресс и отправился в Кодбеф – проверить, правда ли церковь похожа на него. Люсьен много времени проспал в траве на своих папках. Марк часами катался на велосипеде. Арман Вандузлер рассказывал Жюльет истории, как в первый вечер в «Бочке».

– Ваши евангелисты славные, – сказала Жюльет.

– По правде говоря, они не мои, – сказал Вандузлер. – Я только притворяюсь.

Жюльет покачала головой.

– Разве обязательно называть их такими и сякими святыми? – спросила она.

– Да нет… Напротив, это тщеславная и ребяческая выдумка, которая взбрела мне в голову однажды вечером, когда я увидел их в оконных проемах… Это игра. Я игрок, и еще лгун, и еще выдумщик. Словом, я так играю, я их выдумываю, и одно помогает другому. И потом, я воображаю, что у каждого из них есть сверкающая частичка, словно нимб. Разве нет? Их это всегда раздражает. Но я уже привык.

– Я тоже, – сказала Жюльет.

16

Люсьен не хотел этого признавать, возвращаясь в понедельник вечером, но все три дня прошли великолепно. Анализ тыловой пропаганды не продвинулся, но мысли прояснились. Они спокойно поужинали, и никто не повышал голоса, даже он сам. Матиасу давали договорить, а Марк успел построить несколько длиннющих фраз о каких-то пустяках. По вечерам Марк обычно выносил мешок с мусором на тротуар перед садовой решеткой. Он сжимал его всегда левой рукой, рукой с кольцами. Чтобы обезвредить отбросы. Вернулся он без мешка, озабоченный. В течение последующих двух часов он несколько раз выглядывал из дома, подходил к решетке.