Дружба - Этико-психологический очерк - Игорь Кон

Настоятель монастыря в Рьеволксе (Англия) аббат Аэльред в трактате "О духовной дружбе", написанном в период между 1150 и 1165 гг., осмелился даже перефразировать слова Иоанна Богослова: "Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем". У Аэльреда это изречение звучит так:

"Бог есть дружба, и пребывающий в дружбе пребывает в Боге, и Бог в нем". Таким образом, "любовь к богу" выводится из "естественной дружбы", что, конечно, выглядит ересью. Проблема соотношения дружбы и любви к богу занимает важное место в позднейшей теологии (Фома Аквинский, Дунс Скот и др.).

Отношение средневековой мысли к психологической интимности было неоднозначно. Хотя многие авторы XII–XIII вв. говорят о необходимости полной откровенности с другом, глубокое самораскрытие, предполагающее напряженный интерес к собственному Я, почиталось греховным.

Средневековый человек жил открыто, на глазах у своих соседей и близких, его быт не был отгорожен от быта остальных членов общины.

Не существовало и особых запретов на выражение сильных эмоций. Персонажи героического эпоса не только гомерически хохочут и легко приходят в ярость, но и публично, при всех, рыдают:

Сдержать не может слез великий Карл,С ним плачет вся стотысячная рать…Рвет бороду, сдержать не может гнев,Рыдает он, и с ним бароны все…Нет рыцаря и нет барона там,Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал…Без чувств от горя многие лежат…Над нею, сострадая, он заплакал.

Конечно, это не буквальное описание. "Песнь о Роланде" имеет свою стилистику. Но, по-видимому, такое поведение не противоречило правилам рыцарского этикета. В то же время более тонкие, внутренние переживания были еще относительно неразвиты, для их выражения людям не хватало слов. Да и вообще делиться своими переживаниями с кем бы то ни было, кроме бога, считалось нескромным и даже неприличным. Не следует много говорить о себе, "ибо нет человека, который бы правдиво и справедливо оценивал самого себя, столь обманчиво наше самолюбие", — писал Данте. Откровенность "Исповеди" Августина Данте оправдывает только ее назидательностью, "как образцовое и поучительное превращение его жизни ил нехорошей в хорошую, из хорошей в лучшую, а из лучшей в наилучшую…". Признать потребность в самовыражении достаточным оправданием "Исповеди" автор "Божественной комедии" еще не решается.

В новое время положение резко изменилось. Быт постепенно (особенно в XVII–XVIII вв.) индивидуализируется, люди отгораживаются друг от друга, а потребность в коммуникации и самовыражении, напротив, усиливается. Одним из проявлений этого было рождение новой концепции и канона дружбы.

Первый шаг в направлении секуляризации (освобождения от влияния религии) и индивидуализации человеческих отношений сделали гуманисты эпохи Возрождения, прославляющие дружбу как самое естественное и высокое человеческое чувство. Эта тенденция была тесно связана с возрождением античной традиции. Гуманисты часто обращаются к Аристотелю, Плутарху, Лукиану, Сенеке, Цицерону. В их личной переписке ощущается упоение дружеским общением.

Среди историков культуры существует мнение, что дружба у гуманистов скорее литературный образ, чем личное переживание, так как в своей переписке многие из них говорят не столько от собственного лица, сколько от лица некоего искусственного "литературного Я", именуя "друзьями" едва ли не всех своих корреспондентов.

Однако такую постановку вопроса вряд ли можно признать правильной. Гуманисты называли свою дружбу "святой" или "божественной", вершиной земного счастья. Но "литературность" выражения чувств и стилизация самой жизни (позже нечто подобное наблюдалось у романтиков) не означает, что эта жизнь неподлинна. Как справедливо замечает Л. М. Баткин, "личные отношения имели для гуманистов надличный смысл, не переставая, однако, от этого быть личными… Общение осуществлялось посредством топики, за которой, как и за любыми формулами общения в любые времена, могли в одном случае скрываться искренние чувства, а в другом — ничего, кроме ритуальных жестов".

Тот факт, что в гуманистической концепции дружбы на первый план выступает интеллектуальное общение, означал разрыв с феодально-рыцарской традицией. Важнейшей предпосылкой дружбы становится теперь не сословное равенство или иерархическая взаимозависимость, а общность духовных интересов. Человек не чувствует больше необходимости оправдываться в своих дружеских или любовных привязанностях; наоборот, он гордится ими. В жизнеописаниях и автобиографиях эпохи Возрождения друзья занимают все более заметное место, а отношения с ними предстают значительно более многообразными, чем в средневековых хрониках.

Все большую ценность приобретает экспрессивная сторона дружбы. Монтень, например, ставит дружбу даже выше супружеской любви. Любовь "пламя безрассудное и летучее, непостоянное и переменчивое, это — лихорадочный жар, то затухающий, то вспыхивающий с новой силой и гнездящийся лишь в одном уголке нашей души. В дружбе же — теплота общая и всепроникающая, умеренная, сверх того, ровная, теплота постоянная и устойчивая, сама приятность и ласка, в которой нет ничего резкого и ранящего". Брак, которым завершается любовь, для Монтеня равноценен сделке, добровольной лишь в момент ее заключения, ибо длительность ее навязывается партнерам принудительно и не зависит от их воли. Дружба же абсолютно свободна и добровольна, "в дружбе нет никаких иных расчетов и соображений, кроме нее самой".

Монтень подчеркивает тотальность дружбы, ставящую ее выше всех "ролевых" отношений: "…та совершенная дружба, о которой я говорю, неделима: каждый с такой полнотой отдает себя другому, что ему больше нечего уделить кому-нибудь еще… В обычных дружеских связях можно свое чувство делить: можно в одном любить его красоту, в другом — простоту нравов, в третьем-щедрость; в том-отеческие чувства, в этом — братские и так далее. Но что касается дружбы, которая подчиняет себе душу всецело и неограниченно властвует над нею, тут никакое раздвоение невозможно".

Сходные мысли высказывает и Ф. Бэкон. Подчеркивая, что нужно выбирать друзей "тщательно и разумно", не поддаваясь страсти, он вместе с тем видит в дружбе высшую форму человеческого общения. "Человек может говорить со своим сыном только как отец; со своей женой — только как муж…" Друг — единственный, с кем можно быть просто самим собой. Суть дружбы "раскрытие своего Я другу", а "главный плод дружбы заключается в облегчении и освобождении сердца от переполненности и надрыва, которые вызывают и причиняют всякого рода страсти".

Большинство мыслителей эпохи Просвещения склонны считать дружбу, в противоположность любви, спокойным и рассудочным отношением, основанным на соображениях разума и морали. Если любовь, по словам Д. Юма, беспокойная, переменчивая страсть, то "дружба — это спокойная и тихая привязанность, направляемая разумом и укрепляемая привычкой, возникающая из долгого знакомства и взаимных обязательств…". По мнению П. Гассенди, дружба — одновременно добродетель, благо и удовольствие; она завязывается обычно "с практической целью или ради какой-либо пользы", а затем приходит взаимная любовь, которая поддерживает дружбу безотносительно к ее первоначальной цели.

В этот период дружба все чаще начинает осмысливаться в аспекте ее нравственной ценности. Так, К. Томазий считает любовь и дружбу наиболее общими предпосылками морали. Немецкий просветитель X. Вольф расширяет понятие дружбы до идеи всеобщей любви к человечеству, а английский философ А. Шефтсбери утверждает, что дружба к отдельному человеку невозможна без более широкого чувства долга по отношению к обществу: быть другом конкретного человека — значит быть также другом человечества.

Новое антропоцентристское мировоззрение возводит дружбу в ранг символа "подлинно человеческих" отношений и делает ее предметом настоящего культа. При этом границы должного и сущего сплошь и рядом стираются. Поэты, начиная с Петрарки, воспевают ее в одах и лирических стихах. Аллегорические изображения дружбы — одна из главных тем живописи и скульптуры XVII–XVIII вв. Образы Ореста и Пилада многократно варьируются в драме и в опере. Во второй половине XVIII в. многие княжеские парки украшаются специальными "храмами дружбы" (один из лучших — в Павловском парке под Петербургом, построенный по проекту Ч. Камерона. На фризе храма — изображение символов дружбы, например дельфина).

Как символ человечности, дружба оказывается в оппозиции не только религиозному аскетизму, но и сословному неравенству. Рождается глубоко чуждая феодальному мышлению идея, что личные, индивидуальные привязанности людей важнее их происхождения и сословного ранга. Хотя в дворянской культуре этот пасторальный мотив звучал приглушенно, не посягая на социальную реальность, с течением времени, сливаясь с идеализированным образом "естественного человека" философских сочинений, он станет одним из критериев осуждения "извращенного" сословного строя.