Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

доставались Коле, он отпаривал их над чайником, стараясь не подставиться под струю пара, а потом складывал в старый, распадающийся на страницы кляссер.

Но прошли годы. Конверты изменились, вытянулись в длину; «запорожец» стал иномаркой и скончался на помойке, а родственники перестали писать письма и тихо забыли о существовании друг друга.

Иногда Столяров думал, как здорово было бы опять получать такие письма и отпаривать марки вместе с сыном, и вместе смотреть кляссер, или фотографии, или даже мультфильм про бременских музыкантов. Вместе ужинать. Целовать стриженую макушку. Но сын был далеко, а письма больше не приходили. Обмен новостями, признаниями и просто информацией взяла на себя электронная почта.

Но этот конверт был настоящим.

Слева был изображен зимний лес, под ним – рамка для индекса. Столяров помнил, как непросто было рисовать цифры по намеченным штрихами прямоугольникам, особенно странной формы тройки и семерки. Что-то в них казалось неправильным, слишком острым, слишком изломанным и болезненным. Справа была наклеена настоящая марка с надписью «Почта СССР» и напечатаны линейки для адресов. Как письмо вообще дошло с маркой давно несуществующей страны, оставалось только удивляться. Столяров пробежал глазами адрес получателя: да, ошибки не было, письмо предназначалось ему. Но вот адрес отправителя… Какая-то деревня в Рязанской области, Марченко М. И. Что за Марченко? Наверное, Мария Ивановна? В конверте прощупывалось что-то плотное, как открытка.

Поднявшись в квартиру, Столяров небрежно бросил письмо и ключи на столик у трюмо, снял плащ, ботинки. Пора было распечатать конверт и разобраться, зачем ему написала незнакомая М. И. из неизвестного, богом забытого места. Странным образом Столярову не хотелось этого делать, словно послание могло оказаться вредным или даже опасным для него. Но почему? «В крайнем случае, седьмая вода на киселе – нашли адрес и просят денег», – постарался успокоить он себя и взял нож.

На стол вывалился желтоватый картонный прямоугольник с волнистыми краями. Бумага была очень старой, но хорошего качества, из дорогих, с тиснением и аккуратным обрезом. И – это была фотография.

Столяров повернул ее лицом к себе.

Женщина в возрасте, почти старуха, видная, статная, сидела в кресле, похожем на трон из-за обилия подушек в рюшах и бантах. Русые волосы разделял прямой пробор, платье было светлым, но закрытым, застегнутым до подбородка. Правой рукой женщина опиралась на подушку, из пышного рукава выглядывало запястье – неожиданно тонкое, худое, словно после долгой и изнурительной болезни. Но самым странным на фотографии были глаза: огромные, немного навыкате, обведенные черными кругами, они – голубые, наверное, – из-за вспышки получились не серыми, а совершенно белыми. Два белесых овала с пронзительными точками зрачков. Женщина не производила впечатления счастливой или веселой: она не улыбнулась даже ради снимка, уголки сжатого рта были опущены.

«Старая вещь, антиквариат, – машинально отметил Столяров. – Почему мне ее прислали? Если продают, то это очень странный способ. И кто она такая?»

Он заметил, что из конверта торчал еще один листок, на этот раз тонкий и в клеточку. Столяров вытащил его – обычная страничка из блокнота, с одной стороны исписана синей ручкой на две трети: «Здравствуй, Коля…»

Столяров передвинул руку с письмом туда, где на текст падало больше света, и прочитал:

«Здравствуй, Коля!

Пишет тебе Маргарита, Ритка из деревни Устиновка. Ты, наверное, не помнишь меня, моя мама была двоюродной сестрой твоей мамы. Вы приезжали сюда на лето, когда нам было по пять лет. Еле нашла твой новый адрес. У меня все хорошо, но родственники все померли, и мама тоже, царствие им небесное. А эта фотография досталась мне в наследство, так как здесь, в Устиновке, одна я наследница. Это прабабушка наша с тобой, Люсинда Григорьевна. Извини, но нет больше моих сил, отправляю фотографию тебе. Держи ее дома три дня, потом делай, что хочешь. Помоги тебе Бог, и не поминай лихом!

Рита».

Более корявого и бестолкового письма неведомая Рита написать не могла. Неведомая – потому что никаких Устиновок Столяров не знал, никаких троюродных сестер у него не было, не гостил он в Рязанской области, а прабабка Люсинда (!!!) – это был вообще перебор. Хмыкнув, он повертел записку в руках. Ритка, Маргаритка. Может, он просто забыл? Столяров попытался вызвать в памяти какое-нибудь детское личико, белобрысое, курносое… Нет. Не было в его детстве босоногих девочек с такими именами.

Он вернулся к фотографии.

Теперь он знал, как звали эту некрасивую и странную, страшную почти, женщину. Люсинда Григорьевна. Возможно, когда-то она смеялась и шутила, играла с детьми и внучками, – если верить письму, то мама Столярова была ее внучкой, – но на снимке казалась воплощением тоски и злобы. Неестественная поза, безвольно свисающая кисть, словно женщину заставили так сесть… или даже усадили силой. Зато лицо выражало всю гамму чувств от отвращения до ненависти. В принципе, у Люсинды были правильные черты: высокий лоб, небольшой нос, – но щеки тяжелые и одутловатые, а глаза… Столяров даже не смог подыскать подходящего слова, чтобы их описать. «Как у психа», – подумал он, ежась под пронзительным взглядом. Неудивительно, что таинственная Рита захотела избавиться от этой фотографии. Но почему таким странным способом? Могла бы просто швырнуть в печку… или продать через Интернет, все какая-то польза.

Последняя мысль показалась Столярову интересной и напомнила, что у него есть знакомый, который как раз спец по таким вещам. Недолго думая, он набрал номер и договорился заехать через сорок минут.

Гурин, записанный в «контактах» Столярова с пометкой «фотограф», на самом деле никаким фотографом не был. Среди его многочисленных хобби числилось владение элитным фотоателье, где Столяров не раз заказывал снимки для презентаций и публикаций. Журналистам он не доверял – выскочки и самоучки, – а работники Гурина были все как один опытными и умелыми. После их рук Столяров всегда получался импозантным и благородным. После посещения фотоателье в памяти остались старые карточки в аккуратных рамках, развешанные на стенах; вспомнилось и то, как Гурин рассказывал о разных тонкостях старинных снимков… «Дагеротипы», – вот как он их называл. «Посмотрим, что он скажет», – думал Столяров, поднимаясь к зеркальной двери.

– Ну, показывай, что такого необычного нашел? – дружелюбно спросил Гурин после рукопожатия.

Он аккуратно, за самый кончик достал фотографию и поднес к матовой лампе.

– Ого! Чудесно!

«Неплохо», – подумал Столяров.

– И где ты взял такой изумительный постмортем?

– Что?

– Ну, постмортем. Фотография после смерти, – пояснил Гурин, продолжая рассматривать снимок.

– После смерти? – у Столярова перехватило дыхание. – Но она же смотрит!

– Конечно, – Гурин отложил карточку в сторону. – А это, друг мой, специальная технология. Осмелюсь сказать, практически утраченная. Покойникам открывали глаза, чтобы они выглядели как живые. Ну,