Русское кудесничество и чародейство - Иван Петрович Сахаров

– А то моя метелка. А что же, доманушка, я шла-шла – в колидоре-то кишки висят?

– А то мои тонки нитоцки.

– А что же, доманушка, я в поклеть вошла, там кровь одна?

– А то мое пивце.

– А что же, доманушка, в шкапах одни головы?

– А это мои коврижки.

– А что же, доманушка, на божнице глаза одны?

– А то мои иконки. Ну, доманушка, садись поешь, я пойду схожу за молоком в подпол.

А сама ушла зубы тоцить. А котко сидит на лавке да:

– Доманушка, убегай, она хочет тебя съесть.

Она на коврижку ту плюнула, сленку-то, да сама и убежала. А из подполья-то:

– Ешь, ешь, доманушка. А сленка отвечает:

– Ем, ем, доманушка.

Она вышла из подполья-то, а доманушки след-то простыл. Котка голиком нахвостала и поехала на ступы догонят доманушку. Доманушка залезла на крышу и ту подразниват, а доманушка ступу постегивает, а ступа не идет. Вот и вся сказка. Не может ее доманушка достать, раз ступу стегает, а ступа не идет.

47. Доможириха

Как в дому несчастье буде, так доможириха под полом плаче. Уж ходи, не ходи; уж роби, не роби; уж спи, не спи, а все слышать будешь. Вот как у меня хозяин-то помереть должон, все я слышала, будто плачет кто так жалобно. Знамо, домажириха цюла.

А как в дому прибыток буде, уж тут домажириха хлопочет, и скотинку приглядит, и у кросон сидит.

Вот я раз ноцью выйтить хотела. Встала, смотрю – месяц светит, а на лавки у окоска домажириха сидит и все прядет, прядет, так и слышно нитка идет: «дзи» да «дзи», и меня видала, да не ушла. А я сробела, поклонилась ей, да и говорю:

– Спаси Бог, матушка.

А потом вспомнила, как меня мать учила относ делать. Взяла шанечку да около ей и положила. А она ничего – все прядет. А собою, как баба, а в подвойнике. Только смотреть все-таки страх берет. А она ницево – все прядет. И много у нас тот год шерсти было, так мы поправились, даже сруб новый поставили.

Из сборника Д. М. Балашова

48. Сестра-подпольница

Жили мужик и жонка. И детей у них много-много было. А она опять сразу двоих принесла. А мужику уже детей не нать – кормить нечем. Да еще девки. А он девок не любил. Вот она и говорит мужику своему:

– Поди, мужик, у меня ребенка брать.

А сама тихо и спроговорила:

– Хоть бы одну-то подпольник взял.

И только сказала, глядь – одной девки нет нигде, как не бывало! Ну, ладно, она и мужику ничего не сказала.

Прошло лет много. Девка ета[95] выросла. Уже лет семнадцати стала. Вот праздник там пришел, отец с маткой поехали в соседню деревню. Ну там, может, двадцать – тридцать верст либо, может, пятьдесят, – неизвестно. А девка ета сидит у окна в избы, в пяльцах шьет. Шьет она, шьет, как тут подполье открылось в подпечи (из-под русской печи), и девка друга оттуда вышла.

– Здравствуй, – говорит, – девица, слушай, што я тебе скажу. Принесла нас с тобой матка в один день, мы с тобою сестры-однобрюшницы. Побоялась мать мужика своего, што деток много, а тут враз двое, да еще девки. Позвала мужика к себе, а сама говорит, што хошь бы одну подпольник взял. Ну вот, ты и выросла на белом свете у отца-матери, а я у подпольника. Да недолго уж жить мне в етом подпольи, сегодня взамуж похожу, уйду в друго подполье. Ты, сестра, погляди на свадьбу мою. Открой подполье вечером и гляди. Свадьбу ту и увидишь. Не бойся, тебя не тронут, нищо тебе не сделают. Только дальше чем за пояс не затягивайся и гляди до двенадцати часов. Как зайдет за полночь, так тогды не гляди. А утром поди спустись в подполье, увидишь там ящичок, там полушалок, фартук возьмешь, – гостинец тебе.

Сказала – и как нет девки, пропала. Ну, ладно. Сестра та дождалась вечера. Сделала все, как та сестра велела. Открыла подполье, стала глядеть. Сперва темно ей показалось, а потом как загорит, загорит, загорит свет! И люди-то идуть, едуть! Полна изба. И невесту-ту ведуть. Мужик такой с ей видной – жених. Свадьбу играют. Глядела, глядела та сестра. А тогды стало двенадцать часов, так все снова темно стало. Ничего не стало. Сестра-то закрыла подполье и ну реветь, ну плакать. А утром говорит брату-ту (был у ей еще меньшой брателко, годков пяти):

– Спустимся в подполье, там мне чего-то поглядеть нать.

Ну, спустились они. Все так и есть, как та девка сказала. Открыла сестра ящичок, взяла фартук, полушалок хорошие. Ну, ладно, отец с матерью воротились с гостей.

– Чего, – спрашивают, – дочка, плачешь? А брателко меньшой говорит:

– А не знаю, чего ревет и ревет, уж два дня. Все заливается.

Нагрела девка-то самовар, подала отцу-матери кушать и говорит:

– А послушайте, чего я скажу вам. Простись, матушка, у отца, поклонися ему в ноги, проси, шоб простил.

А матка и говорит:

– Я вины перед им не имею.

– Нет, – говорит дочка, – имеешь. Когда принесла меня, сколько было девок? Одна либо две?

И тут рассказала все, што показалась ей сестра и што говорила, как свадьба у ей была. Полушалок, фартук показала. Ну, тут жонка-та и повинилась перед мужиком, поклонилась ему в ноги. А втора та сестра боле не показалась. Вот и быль вся.

49. Как «пугает»

А вот я девкой была. В доме вышка была, так нас все там пугало.

Вот тоже в Митриев день ходили на вецеринку. Пришли поздно. А там на вышке не топлено. Мужики говорят:

– Туда спать не пойдем.

А я пошла. А керосин у меня в лампе концился. А я разделась впотьмах, спать повалилась. Вдруг у меня одеяло потянуло сверху, потянуло да и на пол повалило. Думаю: Григорий, брат, балует! Осмотрела все со спицками: нигде никого нет. Ну, думаю, во сне свалилось. Легла. Опять одеяло потянуло. Опять искала – никого нет. Вижу, что у меня неладно. Меня в жар бросило. И вдруг опять одеяло потянуло. Я его зубами держала. Потом отпустила и говорю:

– Пугай, не пугай – никуда не пойду!

А по углам иконы висели. Я помолилась. Все вокруг перекрестила. Больше не пугало.

Я после того больше не спала на вышке.

А Степан в гармонь-то играл тоже в темноте, так на его целой ящик