Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

или английских инвесторов. Производство шерсти было монополизировано Местой, ассоциацией владельцев стад, пользующейся привилегиями правительства, укоренившимися традициями и доминированием небольшого меньшинства дворян и монастырей. Конкуренция была подавлена, улучшения замедлены. Скудный пролетариат прозябал в городах, служа прислугой у знати или подмастерьями в гильдиях. Некоторые негры или мавританские рабы украшали богатые дома. Небольшой средний класс жил в зависимости от правительства, дворянства или церкви.

Из общего количества сельскохозяйственных земель 51,5 % принадлежали дворянским семьям, 16,5 % — церкви, 32 % — коммунам (городам) или крестьянам. Рост крестьянского землевладения сдерживался старым законом об энтитете, согласно которому поместье должно было быть завещано в целости и сохранности старшему сыну, и никакая его часть не должна была быть заложена или продана. На протяжении большей части века, за исключением баскских провинций, три четверти земли обрабатывали арендаторы, платившие дань в виде арендной платы, пошлин, услуг или натурального обложения аристократическим или церковным помещикам, которых они редко видели. Поскольку арендная плата повышалась в зависимости от производительности фермы, у арендаторов не было стимула к изобретательности или промышленности.2 Владельцы защищали эту практику, утверждая, что прогрессирующее обесценивание валюты вынуждает их повышать арендную плату, чтобы идти в ногу с ростом цен и издержек. Тем временем налог с продаж на такие предметы первой необходимости, как мясо, вино, оливковое масло, свечи и мыло, ложился тяжелым бременем на бедных (которые тратили большую часть своих доходов на предметы первой необходимости) и более легким — на богатых. Результатом этих процедур, наследственных привилегий и естественного неравенства человеческих способностей стала концентрация богатства наверху, а внизу — мрачная бедность, которая продолжалась из поколения в поколение, смягчаемая и поддерживаемая сверхъестественными утешениями.

Дворянство было ревностно разделено на степени достоинства. На вершине (в 1787 году) находились 119 грандов — грандов Испании. Об их богатстве можно судить по, вероятно, преувеличенному сообщению современного британского путешественника Джозефа Таунсенда о том, что «три великих лорда — герцоги Осуна, Альба и Мединасели — покрывают [владеют] почти всей провинцией Андалусия».3 Мединасели получал миллион реалов в год только от своих рыбных промыслов; у Осуны был годовой доход в 8 400 000 реалов; у графа Аранды — почти 1 600 000 реалов в год.4 Ниже грандов стояли 535 титулов — людей, получивших наследственные титулы от короля при условии отчисления половины своих доходов в пользу короны. Ниже стояли кабальеро — кавалеры или рыцари, назначенные королем для выгодного членства в одном из четырех военных орденов Испании: Сантьяго, Алькантара, Калатрава и Монтеса. Самыми низкими из дворян были 400 000 идальго, которые владели скромными участками земли, были освобождены от военной службы и тюремного заключения за долги, имели право носить герб и обращаться к ним как к донам. Некоторые из них были бедны, некоторые присоединились к нищим на улицах. Большинство дворян жили в городах и назначали муниципальных чиновников.

Как божественный хранитель статус-кво испанская церковь претендовала на солидную долю валового национального продукта. По подсчетам испанских властей, ее годовой доход после уплаты налогов составлял 1 101 753 000 реалов, а доход государства — 1 371 000 000 реалов.5 Треть его доходов поступала от земли; большие суммы — от десятины и первых плодов; мелкие деньги — от крестин, браков, похорон, месс за умерших и монашеских костюмов, продаваемых набожным людям, которые думали, что если они умрут в таких одеяниях, то смогут беспрепятственно попасть в рай. Монашество принесло еще 53 000 000 реалов. Средний священник, конечно, был беден, отчасти из-за своей многочисленности; в Испании насчитывалось 91 258 человек в орденах, из которых 16 481 были священниками, а 2943 — иезуитами.6В 1797 году шестьдесят тысяч монахов и тридцать тысяч монахинь жили в трех тысячах монастырей или обителей. Архиепископ Севильи и его штат из 235 помощников получали ежегодный доход в шесть миллионов реалов; архиепископ Толедо с шестьюстами помощниками — девять миллионов. Здесь, как в Италии и Австрии, церковное богатство не вызывало протеста у народа; собор был их творением, и они любили видеть его великолепно украшенным.

Их благочестие задало стандарт для христианства. Нигде в восемнадцатом веке католическое богословие не было столь глубоко верующим, а католический ритуал — столь ревностно соблюдаемым. Религиозные практики соперничали с поисками хлеба и, возможно, превосходили сексуальные, как часть содержания жизни. Люди, включая проституток, перекрещивались десятки раз в день. Поклонение Деве Марии намного превосходило поклонение Христу; ее изображения были повсюду; женщины с любовью шили одеяния для ее статуй и увенчивали ее голову живыми цветами; в Испании прежде всего поднялось народное требование, чтобы ее «непорочное зачатие» — ее свобода от пятна первородного греха — стало частью определенной и обязательной веры. Мужчины почти сравнялись с женщинами в набожности. Многие мужчины, как и женщины, ежедневно слушали мессу. Во время некоторых религиозных шествий (пока это не было запрещено в 1777 году) мужчины из низших классов пороли себя узловатыми шнурами, заканчивающимися шариками из воска с битым стеклом; они утверждали, что делают это, чтобы доказать свою преданность Богу, Марии или женщине; некоторые считали, что такое кровопускание полезно для здоровья.7 и сдерживает Эрос.

Религиозные процессии были частыми, драматичными и красочными; один юморист жаловался, что в Мадриде шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на такую торжественную процессию; и не преклонить колени, когда она проходила, означало рисковать арестом или увечьем. Когда в 1766 году жители Сарагосы подняли восстание, грабя и разграбляя город, и появилась религиозная процессия с епископом, держащим перед собой Таинство, бунтовщики обнажили головы и преклонили колени на улицах; когда свита прошла мимо, они возобновили разграбление города.8 В большом шествии на Корпус Кристи принимали участие все государственные ведомства, иногда во главе с королем. На протяжении всей Страстной недели города Испании были затянуты в черное, театры и кафе закрыты, церкви переполнены, а на площадях устанавливались дополнительные алтари, чтобы вместить переполненный народ. В Испании Христос был королем, Мария — королевой, а ощущение божественного присутствия в каждый час бодрствования было частью сути жизни.

Два религиозных ордена особенно процветали в Испании. Иезуиты, благодаря своей образованности и обращению, доминировали в сфере образования и стали исповедниками королевских особ. Доминиканцы контролировали инквизицию, и хотя этот институт уже давно пережил свой расцвет, он все еще был достаточно силен, чтобы наводить ужас на народ и бросать вызов государству. Когда при Бурбонах появились остатки иудаизма, инквизиция уничтожила их с помощью ауто-да-фе. За семь лет (1720–27) инквизиторы осудили 868 человек, из которых 820 были обвинены в тайном