Маг. Биография Паоло Коэльо - Фернандо Морайс

— Переиздания шли одно за другим и вызывали зависть у моих коллег. И тут является Рокко и сообщает, что дает Пауло Коэльо 60 тысяч аванса и забирает его у меня. Я только и мог сказать: «Если такова его воля, ничего поделать не могу, потому что договор мы заключали на каждое издание». «Дневник мага» выдержал 28 изданий, после чего Коэльо от нас ушел. Конечно, мне горько было об этом узнать. А еще было горько потому, что ни разу, ни в одном интервью, вообще нигде он не упомянул маленькое издательство Эко, с которого начал. — Отставив сантименты, Мандарино признает, сколь важен Коэльо не только для книжного рынка, но и для бразильской литературы: «Пауло Коэльо превратил книгу в массовый продукт потребления, пользующийся высоким спросом. Он совершил настоящую революцию на нашем издательском рынке, где прежде доминировали смехотворные тиражи в три тысячи экземпляров. Благодаря ему рынок поднялся. Пауло Коэльо, можно сказать, возвеличил книгу в Бразилии и нашу литературу в мире».

Неудивительно, что те, кто возделывал скудную ниву бразильского книжного бизнеса, заинтересовались автором, который всего двумя названиями сумел достичь полумиллионной отметки проданных экземпляров. Под олимпийски бесстрастным присмотром СМИ люди сметали книги с прилавков, тысячами собирались по всей стране слушать автора — и вовсе не затем, чтобы перед ними переливали из пустого в порожнее. Создавалось впечатление, что читатели хотели приобщиться к духовным поискам, о которых автор рассказал в своих книгах. Лекции — или «встречи с читателями», — устраиваемые Коэльо, пользовались огромным успехом, народ на них в буквальном смысле ломился, и нередки бывали эпизоды, подобные тому, что произошел в столичном университете Мартинса Пены, когда устроители вечера вынуждены были вывести наружу динамики для тех, кому не хватило места в аудитории, рассчитанной на две тысячи человек. Интервью, которое Пауло дал журналистке Маре Режеа с канала «Радио насьонал де Бразилиа», пришлось повторить трижды по просьбе тех, кто желал в течение полутора часов слушать про алхимию и мистицизм. И так было по всей стране. В городе Бело-Оризонте трехсотпятидесятиместный зал в «Банко де Дезенволвименто де Минас-Жерайс» не смог вместить тысячную аудиторию, так что молодой Афонсо Боржес, организатор лекции, должен был поставить в разных концах здания теле мониторы, чтобы никто не лишился возможности послушать слова мага.

Пресса же, очнувшись от спячки, впала в растерянность, ибо не знала, как объяснить такой лавинообразный успех. Не решаясь судить о собственно литературных достоинствах обеих книг, журналисты предпочли расценить его как преходящий маркетологический феномен. По почти единодушному мнению, писатель Пауло Коэльо просто вошел в моду, «попал в струю», подобно тому, как в свое время это случилось с твистом или с автором рок-текстов Пауло Коэльо и его Альтернативным обществом. Два года назад в газете «Глобо» его назвали «Кастанедой с Копакабаны», после чего СМИ практически позабыли о его существовании. Лишь когда его книги вышли на первые места в списках бестселлеров, а газета «Эстадо де Сан-Пауло» обнаружила, что «Дневник мага» и «Алхимик» разошлись более чем полумиллионным тиражом, критики осознали: два года не просто стабильного, но и нарастающего успеха — слишком много для модного поветрия. Лишь в октябре 1989 года имя его замелькает в прессе, появится в «Кадерно-2», литературно-художественном приложении к газете «Эстадо де Сан-Пауло». Первой оказалась большая статья, подписанная Терезой Жоржи и посвященная траектории его жизни еще со времен рокерства. Заканчивалась она таким недвусмысленным заявлением: «Однако свое неповторимое место Пауло Коэльо было суждено занять не в музыке, а в литературе». Здесь же можно видеть свидетельство того, что по поводу творчества Коэльо не могли прийти к единому мнению люди, писавшие даже не в одной газете, а на одной полосе. В нескольких сантиметрах от этого дифирамба была помещена заметка в двадцать строк некий Гамильтон дос Сантос называл в ней писания Пауло «студенистым синтезом положений, идущих от христианства к буддизму». По признанию самого Коэльо, «это была первая оплеуха, полученная от критиков»:

— Прочитав такое, я просто потерял дар речи. Онемел. Возникло такое впечатление, будто журналист предупреждал меня, как недешево обойдется мне слава.

Ежемесячный литературный таблоид «Лейа ливрос», выходящий под редакцией Кайо Грасо Прадо, сына почтенного коммунистического историка Кайо Прадо-мл., «прогнулся» перед силой цифр. На обложке декабрьского (1989) номера изображен Пауло — волосы дыбом, в руке меч, взгляд по-дзен-буддийски устремлен в бесконечность. Манера, в которой обращался с Коэльо таблоид, мало отличалась от наскоков, принятых в его отношении другими СМИ: из двенадцати страниц репортажа одиннадцать пространно повествовали о жизненном пути Пауло, не давая никакой оценки его творчеству. Собственно литературный разбор, произведенный однофамильцем нашего героя, профессором Тейшейрой Коэльо из университета Сан-Пауло, умещался на половине странички. Среднему бразильцу — а такими, надо полагать, было подавляющее большинство читателей «Дневника Мага» и «Алхимика» — было весьма затруднительно уразуметь, хвалят Пауло или ругают, превозносят или втаптывают в грязь, поскольку ученый муж выражался очень витиевато:

Давно прошло то время, когда видение, воображение — иррациональное, однако наделенное собственной внутренней рациональностью — было неотъемлемой составной частью реальности и приходило «сверху», становясь мыслительной привычкой. Она — или, если угодно, обыкновение — определяла культурную парадигму, образ мысли и способ познания мира. Парадигму, отставленную в сторону иной рационалистической парадигмой XVIII века. Сейчас и она представляется (быть может, на какое-то время) исчерпанной. Феномен Пауло Коэльо есть символ деградации этой парадигмы и недвусмысленно воплощает в себе недоверие к такому рационализму, каким мы знали его на протяжении двух столетий.

(…) Я склонен объяснять коммерческий успех произведений Пауло Коэльо приматом воображения, все активнее отвоевывающего свои права под разными обличьями (религии, «магия», «альтернативные» медицина и секс, поэтический метод познания и осмысления) — словом, всего того, что эмблематический картезианский метод определяет понятием «иррациональное».

(…) В жанре, избранном для себя Пауло Коэльо, безусловно, лучший писатель — это Лоуренс Даррелл с его «Авиньонским квинтетом», а наиболее интеллектуализированный — Колин Уильямс. Впрочем, оценки такого рода неизбежно, хоть и невольно, грешат поверхностностью.