11/22/63 - Стивен Кинг

Пока же я помогал Сейди медленно выздоравливать, оплачивал счета, заполнял бланки по страховым выплатам (в 1963-м бюрократия бесила ничуть не меньше, чем в 2011-м). Плюс репетиции. Доктор Эллертон сумел приехать только на одну, но оказался способным учеником и очень живо изобразил заднюю половину Берты, танцующей лошади. После окончания репетиции он сказал мне, что хочет привлечь к операции еще одного врача, специалиста по лицевой хирургии из «Масс дженерал». Я ответил (пусть сердце у меня и упало), что еще один хирург – отличная идея.

– Вы можете это позволить? – спросил он. – Марк Андерсон стоит недешево.

– Мы справимся, – ответил я.

Я приглашал Сейди на репетиции, когда до представлений осталось совсем ничего. Она отказывалась, вежливо, но твердо, хотя раньше обещала прийти на прогон. Она редко выходила из дома, а если такое и случалось, то лишь во двор. Не появлялась в школе – и в городе – с того самого дня, когда Джон Клейтон полоснул ее по лицу, а потом перерезал себе горло.

Позднее утро и начало второй половины дня двенадцатого июля я провел в «Грандже», занимаясь последними приготовлениями. Майк Кослоу, который вошел в роль продюсера так же естественно, как и в роль комика, сообщил мне, что на субботу проданы все билеты, а на сегодня – девяносто процентов.

– Пришедших в последнюю минуту вполне хватит, чтобы заполнить зал до отказа, мистер А! Можете в этом не сомневаться. Я только надеюсь, что Бобби Джил со мной не запорем танец при выходе на поклоны.

– Мы с Бобби, Майк. И вы не запорете.

С подготовкой шоу все прошло хорошо. Не понравилось мне другое: сворачивая на аллею Ульев, я увидел выезжающий с нее автомобиль Эллен Докерти, а дома нашел Сейди, которая сидела у окна в гостиной со слезами на здоровой щеке и сжимала в кулаке носовой платок.

– Что? – спросил я. – Что она тебе сказала?

Сейди удивила меня и улыбнулась. Улыбка получилась кривой, но милой.

– Только правду. Пожалуйста, не волнуйся. Я приготовлю тебе сандвич, а ты расскажешь, как дела.

Я рассказал. И я, разумеется, волновался, но держал волнения при себе. Как и мысли на предмет директоров средних школ, сующих нос в чужие дела. В шесть вечера Сейди оглядела меня с головы до ног, перевязала галстук, сдула какую-то пылинку, реальную или воображаемую, с плеча пиджака.

– Я могу пожелать ни пуха ни пера, но ты лучше просто иди, чтобы довести начатое до конца.

Она стояла передо мной в старых джинсах и блузке, скрывавшей – пусть немного, но все же – потерю веса. Я вспомнил красивое платье, в котором она пришла на первое «Джодийское гулянье». Красивое платье на красивой девушке. Так было тогда. В этот вечер девушка – по-прежнему красивая с одной стороны лица – оставалась дома, чтобы, когда поднимется занавес, смотреть повтор одной из серий «Шоссе 66».

– Что не так? – спросила она.

– Мне хочется, чтобы ты пошла со мной, ничего больше.

Я пожалел о том, что произнес эти слова, едва они слетели с губ, но вроде бы обошлось. Улыбка поблекла, но тут же вернулась. Так бывает, когда солнце на мгновение скрывается за маленьким облачком.

– Ты будешь там, а это значит, что там буду и я. – Она застенчиво посмотрела на меня одним глазом: второй скрывала прическа а-ля Вероника Лейк. – Если ты меня любишь.

– Я тебя очень люблю.

– Да, думаю, да. – Она поцеловала меня в уголок рта. – И я тебя люблю. Так что ни пуха тебе, ни пера, и поблагодари всех от меня.

– Обязательно. Ты не боишься оставаться здесь одна?

– Со мной все будет хорошо. – Она не ответила на мой вопрос, но ничего лучше на тот момент сказать, наверное, не могла.

Майк не ошибся насчет тех, кто определился в последнюю минуту. За час до начала представления мы продали последний билет. Дональд Беллингем, наш администратор сцены, погасил свет в зале ровно в восемь часов вечера. Я ожидал, что разочарования после шоу мне не избежать, потому что мы решили обойтись без практически идеального финала с бросанием тортов (этот трюк собирались повторить только в субботу, чтобы чистить сцену и первые два ряда в зале один раз), однако и это представление получилось очень неплохим. Коронным стал номер с чертовой танцующей лошадью. В какой-то момент энтузиазм тренера Бормана (он изображал переднюю половину лошади) перехлестнул через край, и Берта с огромным трудом удержалась на сцене, едва не свалившись в зал.

Зрители нисколько не усомнились, что двадцать или тридцать секунд, в течение которых Берта балансировала над пропастью, являлись составной частью танца, и наградили доктора Эллертона и тренера Бормана громовыми аплодисментами. Я, понимавший, что происходит, ощутил эмоциональный парадокс, какого мне, наверное, уже не испытать. Стоя за кулисами рядом с Дональдом Беллингэмом (его, похоже, едва не парализовало), я дико смеялся, и при этом мое перепуганное сердце гулко билось чуть ли не в горле.

Гармония этого вечера проявилась на поклонах. Майк и Бобби вышли на середину сцены, рука в руке. Бобби Джил оглядела зал.

– Миз Данхилл мне очень дорога за ее доброту и христианское милосердие. Она помогла мне, когда я нуждалась в помощи, и, глядя на нее, мне захотелось научиться делать то, что мы сейчас собираемся вам показать. Мы благодарим вас всех за то, что сегодня вы пришли сюда и проявили свое христианское милосердие. Так, Майк?

– Да, – кивнул он. – Вы лучшие!

Он посмотрел налево. Я дал отмашку Дональду, который склонился над проигрывателем, приготовившись опустить иглу на пластинку. На этот раз отцу Дональда предстояло узнать, что сынок позаимствовал пластинку из его коллекции, потому что он сам сидел в зале.

Оркестр Гленна Миллера, гремевший в давно ушедшие дни, заиграл «В настроении», а на сцене, под ритмичные хлопки зрителей, Майк Кослоу и Бобби Джил Оллнат станцевали головокружительный линди куда более энергично, чем мы с Сейди или Кристи. Они отдавали танцу юность, и радость, и энтузиазм: получалось великолепно. Глядя, как Майк сжимает руку Бобби Джил, отдавая команду, в какую сторону вращаться или нырнуть, я внезапно перенесся в Дерри и увидел Бевви-На-Ели и Ричи-Дичь.

Это одно целое, подумал я. А эхо настолько близко к совершенству, что нет возможности определить, где живой голос, а где отразившийся призрачный.

На мгновение все стало предельно ясным, а когда такое случается, мир словно исчезает. Разве мы все в глубине души этого не знаем? Этот идеально сбалансированный механизм криков и эха маскируется под вращающиеся шестерни, волшебные часы, тикающие под загадочным стеклом, именуемым нами жизнью. А что позади? Что вокруг? Хаос, бури. Люди с кувалдами, люди с ножами, люди с оружием. Женщины, которые ломают то, что не могут подмять под себя, и принижают то, что не могут понять. Вселенная ужаса и утрат, окружающая маленькую, ярко освещенную сцену, на которой танцуют смертные, бросая вызов тьме.

Майк и Бобби Джил танцевали в свое время, в год 1963-й, в эру коротких стрижек, телевизоров-ящиков, песен, записанных в гаражах. Они танцевали в тот день, когда президент Кеннеди пообещал подписать договор о запрещении испытаний атомного оружия и сообщил журналистам, что «у него нет намерений затащить наши вооруженные силы в трясину закулисной политики и давней вражды в Юго-Восточной Азии». Они танцевали, как Бевви и Ричи, как Сейди и я, и смотрелись прекрасно, и я любил их, несмотря на мимолетность этого видения и именно за нее. Я люблю их до сих пор.

Они закончили идеально, вскинув руки, тяжело дыша, лицом к зрителям, которые приветствовали их стоя. Майк позволил им сорок секунд не щадить свои ладони (удивительно, сколь быстро огни рампы способны трансформировать скромного игрока школьной команды во властителя душ), а потом призвал к тишине. В итоге добился желаемого.

– Наш режиссер, мистер Джордж Амберсон, хочет сказать несколько слов. Он так много вложил в это представление, и времени, и усилий, и творческих находок, и я надеюсь, что вы не пожалеете ладоней.

Я вышел на сцену под аплодисменты. Пожал руку Майку, клюнул Бобби Джил в щечку. Они удалились за кулисы. Я поднял руки, призывая к тишине, начал тщательно отрепетированную речь, в которой собирался сказать, что Сейди не смогла прийти сегодня сюда, и поблагодарить их от ее имени. Каждый публичный оратор, умеющий завладеть вниманием публики, знает: произнося речь, надо сконцентрироваться на ком-то конкретном, вот и я сконцентрировался на паре в третьем ряду, которая выглядела вылитыми Мамашей и Папашей с «Американской готики»[152]. На Фреде Миллере и Джессике Колтроп, членах школьного совета, не позволивших нам воспользоваться спортивным залом на том основании, что Сейди, на которую напал бывший муж, во всем виновата сама, а потому ее, насколько возможно, следует игнорировать.