Иван-царевич и С.Волк - Светлана Багдерина

— Эй, царь Ипекаки! — снизу на холм, с медным кувшином в руке, весело поднимался Семафор — любимчик войска.

— Ну, что тебе еще? — слегка поморщился Одессит.

— Просто день сегодня замечательный! — широко улыбнулся батакийский герой и радостно взмахнул рукой.

Жидкость в запотевшем кувшине незамедлительно хлюпнула, сообщив, что сосуд почти полон, а на улице сегодня жара, и сразу же стеллиандрам захотелось пить.

— Сегодня, в честь праздника, я купил в лавке доброго вина, отдав целых два золотых, чтобы отметить торжество с друзьями и помириться с врагами.

— Ты уже стучался в ворота Трилиона? — кисло поинтересовался Одессит.

— Нет, я имею ввиду тебя, — смущенно покраснел Семафор. — Забудем наши распри. Мы оба бываем неправы, не так ли? Выпей со мной этого белого полусладкого, и забудем обиды, хотя бы сегодня!

— "Бойтесь батакийцев и дары приносящих", — с усмешкой процитировал Эпоксида стеллиандр.

— Да уж не боишься ли ты меня? — изумленно расширил глаза Семафор.

— Я? Тебя? Где стаканы, батакиец?

— У хорошего солдата меч, ложка и стакан всегда с собой! — ослепительно улыбаясь, Семафор ловко извлек из кармана три медных стакана.

— За наше здоровье, стеллиандры!

— За наше здоровье, — согласился Одессит и пригубил вино.

— Не перекисшее, и сахар в норме, — с важным видом знатока похвалил Хлорософ.

— Стоит двух золотых, — согласился Одессит, и одним глотком допил остаток.

Семафор хотел выпить с ними, но приступ натужного кашля одолел его, и он поставив свой стакан на траву и ухватившись за горло, согнулся пополам.

— Как, однако, жарко сегодня, — опустился расслабленно рядом со своим начальником Хлорософ. — Аж разморило чевой-то…

— Так бы и прилег… — с удовольствием растянулся на травке и Одессит.

— И поспал…

— И поспал бы… Да…

"Погодите немного," — украдкой ухмыльнулся Семафор, не переставая изображать туберкулезного больного при смерти.

Через три минуты, как и обещал Фармакопей при такой дозировке, оба стеллиандра, блаженно смежив очи, отошли ко сну.

Теперь оставалось только, пока никто не видит, осуществить вторую часть коварного плана отмщения.

В девятом часу деревянное существо, похожее на медведя неизвестной породы, предусмотрительно поставленное на колеса, пятьдесят солдат приволокли в лагерь и украсили гирляндами цветов.

Можно было его открывать, но нигде не могли найти Одессита.

Демофону, заботливо поддерживаемому под руки Трисеем и Ираком, не терпелось начинать, и Меганемнон решил не ждать, пока его пропавший товарищ по оружию соблаговолит отыскаться, и произнести приветственную речь самому, логично рассудив, что заслышав звуки музыки и пения Одессит, если он жив, прибежит сам. А если нет — то, тем более, ждать его не имеет смысла.

И праздник начался.

Вниманию живого классика и его секретаря, усаженных на почетные места в первом ряду, был предложен внушительный военный парад, приветственные речи, выступление оркестра народных инструментов, чтение отрывков из подходящих по смыслу ранних произведений Демофона, хоровое и сольное пение не очень уже трезвых к тому времени солдат и, наконец, торжественный банкет, переходящий во всеобщую пьянку.

Старичок был в восторге.

— Прелестно, замечательно, просто восхитительно! — не уставал восклицать он, энергично потирая сухие ладошки. — Записывай, Ярион, все хорошенько записывай! Во что одеты танцовщицы, из чего изготовлены барабаны и флейты, сколько перьев на шлемах у командиров… Ничего не пропускай! Всякое лыко уйдет в строку! А кто бы мог подумать, что Родос — это лошадь!..

— Я бы сказал, что он больше похож на корову, — осторожно высказал свое мнение Иван.

— Не святотатствуй, — сурово оборвал его Демофон. — Если мой внук говорит, что это лошадь, если он делал лошадь, то, значит, лошадь у него и получилась.

— Но вы же сами в день прибытия сказали Одесситу, что это, скорее всего, должен быть хомячок!

— Одиссею? Сказал. Но это было всего лишь мое предположение! Кстати, почему не видно Одиссея? Правда, за последнее время мы, кажется, ни с кем так часто не виделись, как с ним, и он мне, по чести, говоря, порядком поднадоел, но он нам очень помог в сборе информации, и выпить с ним пару-тройку тостов я чувствую себя просто обязанным. Так где же он сейчас?

— Не знаю, — нехотя пожал плечами царевич, которому и самому Одессит нравился не слишком. — Вон к нам идет царь Меганемнон. Давайте, лучше, с ним выпьем.

— Агамемнон? Замечательно! Налей-ка мне в кубок, Ярион, и себя не забывай! И телохранителям тоже! Чтобы все запомнили, какое чудо соорудил Термостат!

— За нашего великого скульптора Термостата! — провозгласил тост Меганемнон прямо на ходу, и его подхватили сотни солдатских голосов.

— За наших гостеприимных хозяев! — пили следующий тост все вместе.

— За гений Демофона!

— За Меганемнона!

— За Одессита!

— Да где же Одессит?..

— За взятие Трилиона!..

— За Родоса!..

— За искусство!..

Тосты провозглашались военачальниками и солдатами один за другим и подхватывались с каждым разом все радостнее всем лагерем.

— За славу стеллийского оружия!..

— За будущую книгу!..

— За тех, кого с нами нет!..

— За прекрасных дам!..

После пятнадцатого или двадцатого тоста кому-то пришла в голову замечательная мысль (как правило, самые замечательные мысли приходят именно после пятнадцатого-двадцатого тоста) устроить триумфальное шествие.

На спину Родоса всеобщими усилиями были водружены Меганемнон, Демофон, Иванушка, Ирак, Трисей и еще трое самых популярных* [А, может, первыми подвернувшихся под руку восторженным воинам — сноска] военачальников армии, и, под приветственные крики и грохот мечей о щиты, лошадь стали возить по всему лагерю, а когда лагерь кончился, то еще куда-то — вперед, направо и на север.

Под ногами великолепной восьмерки, скучившейся вместе и самозабвенно махавшей руками ликующему народу, при каждой кочке раздраженно потрескивала и прогибалась доска.

— Сейчас провалится, — упрямо покачал и без того кружащейся головой царевич и покрепче ухватился непослушными почему-то пальцами за Демофона.

— Не провалится, — отмахнулся Меганемнон. — Доска крепка, и кони наши быстры!..

И тоже приобнял поэта в надежде удержаться перпендикулярно. — А я… говорю… провалится… — поддержал Иванушку Сопромат, и в доказательство своих опасений попрыгал на скрипучей доске.

— А я говорю — не… про… ва… лит… ся!.. — стал подпрыгивать на сомнительной доске в доказательство уже своей правоты Меганемнон.