Сцены из жизни провинциала: Отрочество. Молодость. Летнее время - Джон Максвелл Кутзее

Дожидаться ответа ей приходится десять дней, до пятницы следующей недели.

Дорогая Марго!

Спасибо за письмо, оно ожидало нас дома, когда мы возвратились с фермы, и спасибо за добрый, пусть и невыполнимый совет насчет новой женитьбы.

От Фоэльфонтейна мы доехали сюда без приключений. Механик Михиеля проделал первоклассную работу. Я хочу еще раз извиниться за то, что заставил тебя провести ночь под открытом небом.

Ты пишешь о Мервевилле. Согласен, наши планы не были толком продуманы, а теперь, когда мы вернулись в Кейптаун, они начинают казаться отчасти безумными. Купить хибарку на берегу океана и приезжать в нее на выходные – это одно, но какой пребывающий в своем уме человек захочет проводить летние отпуска в раскаленном, стоящем посреди Кару городке?

Надеюсь, на ферме у вас все хорошо. Отец посылает поцелуи тебе и Лукасу, я тоже.

Джон

И все? Холодная официальность ответа поражает ее, у нее вспыхивают от гнева щеки.

– Что там? – спрашивает Лукас.

Она пожимает плечами.

– Да ничего, – говорит она и протягивает ему письмо. – Письмо от Джона.

Лукас быстро просматривает его.

– Значит, насчет Мервевилля они передумали, – говорит он. – Уже хорошо. А что тебя так расстроило?

– Ничего, – отвечает она. – Тон письма.

Они сидят в машине перед почтовой конторой. Это часть созданного ими пятничного ритуала: после покупки всего необходимого и перед отъездом на ферму они забирают скопившуюся за неделю почту и просматривают ее, сидя бок о бок в пикапе. Она, Марго, вполне могла бы забирать почту каждый день, однако не забирает. Они с Лукасом делают это вместе, как делают вместе все остальное – все, что могут.

Лукас углубляется в письмо от «Земельного банка», снабженное длинным приложением – несколько покрытых цифрами страниц, – которое, разумеется, намного важнее пустяковых семейных дел.

– Ты не спеши, я пойду прогуляюсь, – говорит она, вылезает из пикапа и переходит улицу.

Здание почтовой конторы построили недавно – приземистое, грузное, со стеклоблоками вместо окон и закрывающей дверь тяжелой железной решеткой. Ей оно не нравится. Уж больно оно похоже, по ее мнению, на полицейский участок. Она с нежностью вспоминает старую почтовую контору, которую снесли, чтобы освободить место для новой, – в доме, который занимала контора, когда-то давно жил Трутер.

Она еще и половины жизни не прожила, а уже тоскует по прошлому!

Речь ведь и не шла никогда только о Мервевилле, Джоне и его отце, о том, кто и где, в городе или в деревне, собирается жить. Вопрос, пусть и не высказанный, всегда был таким: Что мы здесь делаем? И он это знал, и она это знала. Ее письмо, каким бы трусливым оно ни было, содержало, по крайней мере, намек на этот вопрос: Что мы делаем в такой бесплодной части мира? Почему расходуем наши жизни на безотрадные труды, если эта земля и не предназначалась никогда для людей, если вся затея по освоению ее человеком была с самого начала ошибочной?

В такой части мира. «Часть», которую она подразумевает, – это не просто Мервевилль или Кальвиния, но вся Кару, а может, и вся страна. Кому пришло в голову проложить здесь дороги, сначала обычные, а там и железные, построить города, привезти сюда людей, а затем приковать их к этим местам цепями, проходящими через сердца. «Лучше отсечь от себя все, что любишь, и надеяться, что эта рана затянется», – сказал он во время их прогулки по вельду. Но как рассечь такие цепи?

Время уже позднее, все давно позакрывалось. Почтовая контора закрылась, магазины закрылись, улицы опустели. «Мееровиц. Ювелирные изделия». «Магазин „Дети в лесу“. Имеется игровая площадка». Кафе «Космос». «Фоскини. Модная одежда».

Сколько она помнит эти места, Мееровиц («Алмазы вечны») был здесь всегда. Место «Детей в лесу» занимал прежде «Ян Хармс Слейтер». Кафе «Космос» было молочным баром «Космос». На месте «Фоскини. Модная одежда» висела другая вывеска: «Winterberg Algemene Handelaars»[133]. Какие перемены, какое кипение деловой жизни! O droewige land! О грустная земля! Компания «Фоскини. Модная одежда» настолько уверена в себе, что открывает филиал в Кальвинии. Что может ее кузен, неудавшийся эмигрант и меланхолический поэт, знать о будущем этой земли такого, чего не знает «Фоскини»? Ее кузен, полагающий, что даже бабуины испытывают, глядя на вельд, weemoed.

Лукас не сомневается, что политическое урегулирование неизбежно. Джон может уверять всех, что он либерал, однако на практике Лукас – либерал куда больший, чем тот, каким сможет когда-либо стать Джон, и гораздо более отважный к тому же. Если бы им захотелось, Лукасу и ей, boer и boervrou, мужчине и его жене, они худо-бедно, а прожили бы и на то, что способна давать их ферма. Пояса затянули бы потуже, но прожили бы. И если Лукас предпочитает водить вместо этого грузовики «Кооператива», а она – вести бухгалтерские книги отеля, так вовсе не потому, что ферма обречена на гибель, но потому, что она и Лукас давным-давно постановили: они предоставят своим работникам достойное жилье, и будут платить им пристойные деньги, и позаботятся, чтобы дети их получили образование, а когда работники состарятся или заболеют, будут их содержать. Однако все это стоит денег, и денег гораздо больших, чем ферма как таковая приносит сейчас или сможет приносить в обозримом будущем.

Ферма – не деловое предприятие, в этом она и Лукас тоже согласились давным-давно. Ферма под Миддлпосом – это жилище не только для них двоих и призраков не рожденных ими детей, но и еще для тринадцати живых душ. Именно ради того, чтобы добывать деньги на поддержание их маленькой общины, Лукасу и приходится проводить дни в дороге, а ей – одинокие ночи в Кальвинии. Вот это она и имела в виду, называя Лукаса либералом: он человек щедрой души, либеральной души; и благодаря ему она тоже научилась жить так, как следует жить подлинному либералу.

И чем же он плох, такой образ жизни? Вот вопрос, который она хотела бы задать своему умненькому кузену, сначала сбежавшему из Южной Африки, а теперь рассуждающему о необходимости отсечь от себя и так далее. Что хочет он отсечь от себя? Любовь? Чувство долга? «Отец посылает поцелуи, я тоже». И что это за любовь такая – еле теплая? Нет, кровь по ее и Джона жилам может течь одинаковая, однако какие бы чувства он к ней ни питал, любовью они и не пахнут. Да и отца Джон на самом-то деле не любит.