Ролан Барт. Биография - Тифен Самойо

нравится порой ничем не интересоваться»[900], – если не депрессия, то отвращение к стране и чувство потерянности, поражающее саму его систему и способность к самовыражению: «Все эти заметки, по-видимому, станут свидетельством провала моего письма в этой стране (в отличие от Японии). По сути, мне нечего здесь замечать, записывать, классифицировать»[901]. Плейне в своих заметках несколько раз упоминает, что Барт принципиально держится в стороне. В день экскурсии в погребальный комплекс династии Мин: «Р. Б. остался в машине»; в поезде на Нанкин «Р. Б. забился в угол и читает „Бувара и Пекюше“, Ю. К. занимается китайским, Ф. С. играет в китайские шахматы с нашим гидом»; во время дебатов об идеологии «Р. Б., который, кажется, следит за дискуссией издалека, смотрит на нас как рыба на яблоко»[902]. По облегчению, которое он испытывает после отъезда из Пекина 4 мая, можно судить о том, какой тяжелой была поездка. «Уф!» – говорит он на ухо Франсуа Валю, когда самолет выруливает на взлетную полосу[903].

Как известно, все участники по возвращении написали об этом путешествии. Статья Барта вышла в Le Monde 24 мая 1974 года, затем 15 и 19 июня выходит репортаж в двух частях Франсуа Валя. Выпуск Tel Quel № 59 в очередной раз целиком посвящен Китаю, и в нем свою точку зрения высказывают Соллерс, Кристева, Плейне. В том же году Юлия Кристева издает в Éditions des Femmes книгу «Китаянки», в которой публикует множество фотографий, сделанных в поездке. Она пишет о том, что было интереснее всего ей, о бытовой жизни женщин, их отношении к браку, разводу, детям, кормлению грудью и т. д. Позднее более личные впечатления от поездки она отразит в своем романе «Самураи». Более интимные документы опубликованы уже позднее: это дневник Плейне (впервые изданный в 1980 году) и «Записки» Барта, вышедшие в 2009-м. Два этих документа дают нам множество конкретных деталей, но грешат отсутствием критики. Плейне отмечает, что, как ему кажется, «нас вежливо держат в стороне от того, что там происходит»[904], а Барт критикует стереотипные и назидательные речи, некоторые мифологические выдумки – например, совершенно справедливо ставит под сомнение официальную версию смерти Линь Бяо, – но сегодня их свидетельства удивляют своей слепотой. То, что члены Tel Quel из-за крайностей в своих идеологических убеждениях остаются воодушевленными и пристрастными, еще можно понять, если не простить. Но полное отсутствие критического духа у Барта удивляет. «И что Китай?» не дает точного портрета Китая того времени, как не дает его и послесловие 1975 года, добавленное в момент выхода статьи отдельной брошюрой[905]. Эпитет «безмятежная», два раза применяемый для характеристики страны, отдает некоторой наивностью. Только Франсуа Валь демонстрирует крайне критическую позицию, особенно в двух пунктах. Он видит в Китае продолжение советской модели, о чем было не принято говорить в ту эпоху в маоистских кругах. А также он сожалеет о разрыве с прошлым, который в тот момент переживает Китай[906]. Эти разумные слова невыносимы для Филиппа Соллерса, который отвечает Валю в № 59 резкими возражениями по каждому пункту («Никогда еще Китай с такой силой не говорил о собственном прошлом»[907]) и язвительно насмехается над его двуличием.

Сегодня, когда преступления известны, легко критиковать позицию этих путешественников, и многие до нас это делали[908]. В ту эпоху интеллектуалам приходилось занимать столь радикальные и непримиримые позиции, что чаще всего они просто «выбирали свой лагерь», а не осмысляли проблемы во всех тонкостях. Однако, как показывает пример некоторых из них, определенная отстраненность все же была возможна. Правда о культурной революции уже была частично сказана, и многочисленные свидетельства могли бы насторожить Барта или заставить его искать другую правду. В 1971 году Симон Лейс опубликовал книгу «Новое платье председателя Мао», в которой написал о сотнях тысяч погибших в результате культурной революции. Газета Le Monde опубликовала статью Алена Бука, с которым Барт позднее познакомился в Пекине, и отмахнулась от этого свидетельства, назвав его автора агентом ЦРУ (а Мишель Луа постыдно раскрыла настоящее имя Лейса[909] и предпочла встать на сторону Мачокки). Все эти многочисленные споры могли послужить предостережением. В номере La Nouvelle Critique за ноябрь 1971 года перечислены все ошибки, имеющиеся в книге «О Китае». Конечно, речь идет о мощном идеологическом противостоянии, но в этом списке были вещи, способные заронить сомнение. Однако в текстах Барта, помимо сомнений в отношении формы, не чувствуется никакой угрозы, не оплакивается ничья смерть. «Мне приходит на ум еще одно, более точное слово: Китай безмятежен»[910]. В соответствии с уже давно продуманной позицией Барт выбирает согласие со страной, а не дистанцирование или критику. Это этический выбор, но в данном случае он плохо согласуется с политическим поворотом, в результате которого Китай и его население оказались в изоляции. Здесь прочитывается желание подчинить дискурс позитивной ценности, которая не отражала бы политической приверженности. Согласие, объясняет Барт своим студентам, «положительно отвечает на требование признания и, может быть, даже на требование любви. Возможно, именно это я начал там острее воспринимать (я уже набросал соответствующую теорию в связи с пьесой Винавера „Корейцы“ около 1957 года)[911]». Что делать со статьей «И что Китай?» и с заметками, сделанными во время поездки, как читать эти тексты? Снова момент прямого столкновения с историей оказывается для Барта упущенным. Есть нечто мрачное, непоправимое, что может поставить цезуру в рассказе о жизни.

Четырьмя годами ранее в связи с пьесой «Побег в Китай» по роману Сегалена «Рене Леи» Барт написал о глухоте и ослеплении персонажей, погрязших в своих заблуждениях, и эти слова удивительным образом подходят к тому вниманию, которое он сам уделяет Китаю: «Эта ситуация чтения, собственно, и есть ситуация трагического, выслушивание разделившихся посланий, которые могут соединиться только по ту сторону занавеса, там, где мы находимся; но там, где мы находимся, все еще сцена, последняя перегородка театра: язык не останавливается в той черной дыре, в которую мы забились, чтобы было удобнее шпионить за тем, „что происходит“ под прожекторами»[912].

Глава 14

Тело

В его творчестве такое слово возникло постепенно: сначала его скрадывала инстанция Истины (Истории), потом – инстанция «валидности» (систем и структур), теперь же оно вольно расцветает; это слово-мана – слово «тело».

Ролан Барт о Ролане Барте

В 1970-е годы Ролан Барт делает тело главным означающим, способным занять место какого угодно означаемого.