Дочь Бересклета - Екатерина Белова

цветок смазанным движением оказался буквально у него перед носом и из белой точки раскрылся сотней белоснежных лепестков. От взрыва у Ясмин заложило уши. Титориум замолк. Ясмин покачнулась и с трудом разлепила глаза, но перед носом стояла завеса каменной плотной пыли.

А когда рассеялась…

Мастер Эгир, похожий на сломанный манекен, лежал на несколько сотен ступеней вверх. Алая полоса крови тянулась по ещё белой диагонали арены, а юный мастер лежал под полуденным солнцем, неловко свесив голову.

Кажется, у него был сломан позвоночник.

Глава 23

Ясмин с ужасом вцепилась в собственные волосы.

Это она сделала?

Убила человека?

Убила. Или покалечила.

Мир вокруг казался сюрреалистичной декорацией к фильмам фентези. Ну, там «снято» или «дайте кадр». После мига страшной тишины, действительность сошла с ума и превратилась в мельтешение рук, ног, криков. Ум выхватывал отдельные кадры искривлённого в рыдании лица Влаара, спрутообразного Антурус Пайо бережно пеленающего мастера Эгира, трёх мастеров из ремесленного сословия, упавших на колени около. Красного от гнева главу Таволги и его испуганных домочадцев. Солнце по-прежнему высоко стояло над головой, а каменные ниши взирали бесстрастными темными провалами глаз на человеческое горе. Мир узаконенного насилия.

Интуитивно Ясмин понимала, что другой мир здесь невозможен. Нельзя жить без боли, когда в каждом пятом человеке просыпается дух оружия и требует применения. Оружие, как часть тебя. Как часть любви к себе. Даже покалеченная любовь Ясмин требовала поединка с мастером Тихой волны и его низвержения. И Эгир, не в силах выразить свои чувства словами, отдал их через своё оружие: разочарование, ненависть и честолюбие. Но больше всего, страх перед обманом. Осознание, что его использовали, как промокашку, и выбросили, когда она выполнила своё предназначение.

Все это могла бы чувствовать Ясмин.

— Хороший бой, — Ясмин с усилием моргнула. Рядом стояла Флора, щурясь одновременно мягко и насмешливо. — Тотем Терна пришлёт свой цветок в знак признания заслуг Бересклета.

Ясмин осмотрелась. Арена опустела, и только несколько ремесленников суетились вдоль периметра, оценивая последствия взрыва. Не пройдёт и часа, как от их боя не останется и напоминания. Она с трудом нашла слова для Флоры, но и рта открыть не успела.

Ее место занял незнакомый мастер, будивший в голове чувство звериной ловкости и грации. Предпочтения золотого цвета в платье, белые ленты в туго заплетенных мелкими косами волосах.

— Тотем Омелы пришлёт свой цветок в знак признания… В знак солидарности.

Омела. Тотем Санио. Ясмин слабо кивнул, но не ответила.

К ней шагнули представители тотема Северной Линнеи, одетые в белое и голубое. После тотем Гематуса, тотем Калониктиона…

Тотемы ее учеников шли вереницей, высказывая расположение, а окаменевшая Ясмин пыталась сдвинуть взгляд с кровавой полоски на белизне.

Тотем Баланзы подошёл последним. На лице престарелого вряд ли главы тотема застыли далекие от любви чувства. Военная выправка и рубленные морщины напоминали Ясмин офицера в глубокой отставке. Глядя Ясмин куда-то в лоб, как прицел, он пообещал ей «возможно, прислать цветок».

— Я бы хотела принять Цветок Литолу, как своего ученика, — опомнилась она, когда глава уже уходил.

Тот застыл. Повернулся, как кукла на шарнирах. В лице сквозь ловчую сеть морщин, наконец, пролегло что-то человеческое. Литола, стоящая рядом, словно застыла. Тонкие, красивой лепки руки сжались в кулаки.

— Я мастер владеющий оружием пятого порядка, — без особой надежды прорекламировала себя Ясмин. — А Литола талантлива и неглупа. Мы сработаемся.

Глава молчал слишком долго, но все же кивнул. Глаза у него блестели, и Ясмин испугалась, что довела его до слез. Почему-то она воображала, что тотем Баланзы продал дочь и ничего не почувствовал. Но на самом деле она понятия не имела, что там произошло.

— Спасибо, — зашептала Литола, — Спасибо, спасибо…

В ответ Ясмин потрепала ее по волосам, как котика, чувствуя бесконечную неловкость. Подростка, который говорит «спасибо», она последний раз видела в американском фильме про идеальную семью. Юности не свойственна ни мудрость, ни вежливость. Это как надо прессовать ребенка, чтобы тот тебя благодарил? Ясмин поёжилась и прошла прочь с арены. Мастера Эгира уже унесли, тотем Таволги ушёл, только мастер Файон все ещё расслабленно сидел на месте. Словно бой даже не развлёк его. Но обернувшись у первой ниши, Ясмин поймала его взгляд, полный ненависти.

— Один день, — сказал Файон одними губами.

Он был по ту сторону арены, но Ясмин услышала. Проклятый голубиный слух докладывал ей обо всех звуках в округе.

Ясмин резко отвернулась и бросилась к выходу.

* * *

Оказывается, она произвела фурор. Фурор разогрелся к самом обеду, а к вечеру взялся праздновать. Пьяная молодежь, не то нализавшись каких-то смол, не то нанюхавшись благовоний, осаждала дом Ясмин, лезла в окна и требовала ее присутствия. И какая-то маленькая, едва заметная глазу часть Ясмин требовала пойти и припасть к источнику веселья.

«Все равно ничего не изменить», — разумно говорила часть. — «Хоть оторвёмся!»

Но Ясмин держалась. Она понимала собственный защитный механизм. Часть занимала тысячную долю ума и была такой громкой, только чтобы заглушить ужас, захвативший остальное тело. Остался всего один день.

А потом Абаль не вернётся?

В дом постоянно ломились. Консулы стояли насмерть, но Ясмин по-детски залезла под стол и натянула до пола скатерть.

В самодельной четырёхстенной коробке одиночество стало острее. Время шло быстрее, сжирая драгоценные минуты. Секундная стрелка колола в самое сердце. Ясмин пыталась думать, как выкрутиться из сложившейся в брачную лилию ситуации, а думала только о секундной стрелке.

Сначала она смотрела в темное окно, за которым стоял веселый гул, потом утащила громадный мягкий плед и улеглась прямо на полу. Бахрома на скатерти щекотала ей лицо, и Ясмин все время хотела отодвинуться. Но почему-то не отодвигалась.

Она поняла, что спит только когда Абаль легонько стукнул ее по носу.

— Темной ночи, Яс, — сказал он с невеселой улыбкой.

Ясмин оглядела его и с удивлением поняла, как память обкрадывала ее все это время. Ум незаметно начал стирать из памяти неуловимые штрихи. Чуть обветренные губы, изгиб недоуменно заломленной брови, яркость глаз. Начал превращать живого человека в плакат. Но здесь, во сне, Абаль был живым.

— Ты мне снишься, — твёрдо заявила Ясмин. — Ты…

Голос у неё дрогнул. Не успев договорить, она с визгом бросилась ему на шею.

— Аль, — зашептала она, как молитву. — Аль, Аль, Аль…

На миг глубина собственных чувств испугала ее. Его имя было ключом к бездне. Хорошо, что она спит и видит сон, и Абаль, которого она видит, никогда никому не расскажет об этом.

Ну. Об этом.

Ненастоящий Абаль стиснул