БОЛЬШОЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ - А.А. Дельнов

Поскольку прежняя чиновная власть на местах, возглавляемая интендантами, вызвала против себя всеобщее озлобление, вводилось полное самоуправление. От местных общин до департаментов судьи, мэры, старосты, сборщики налогов и т.д. становились выборными, вышестоящая власть не могла ни назначать, ни смещать их. Отменялась система откупов налогов. Вводился один прямой налог на землю, дома, торговые и промышленные заведения.

Несмотря на то, что было декларировано право всех граждан «лично или через представителей участвовать в издании законов», буржуазное по преимуществу собрание установило довольно значительный избирательный ценз, связанный с обладанием собственностью и доходами. Из 26 миллионов французов могли избирать 4,3 миллиона, а быть избранными - гораздо меньше (следует напомнить, что об избирательном праве для женщин вопрос тогда нигде даже не ставился. В Швейцарии они получили его совсем недавно). Бедняки, и в их числе большинство рабочих, в лучшем случае могли за кого-то проголосовать - от участия в управлении даже на местном уровне они были отстранены.

Одновременно с разработкой конституции, готовились крестьянская и церковная реформы, проведенные в 1790 г.

Богатства церкви были огромны, и Мирабо резонно заметил в собрании, что «наставникам морали» не подобает владеть ими, когда столько насущных потребностей у государства. Учредительное собрание объявило владения церкви «национальными имущества-ми» и пустило их в продажу с торгов. Ожидалось, что выручка составит не, менее 400 млн. Простые священники - депутаты собрания одобрили это решение. Государство должно было обеспечивать духовенство жалованьем.

Но с чем никто из священнослужителей согласиться не мог - это решение упразднить во французской церкви сан архиепископа, а

* 534 НИ 2

также ввести выборность священников и епископов мирянами. Избрание епископа не подлежало утверждению папой, его лишь ставили в известность «как видимого главу церкви». Все служители церкви должны были присягать не папе, а на верность конституции - как чиновники. В их рядах произошел раскол, многие не могли отказаться от подчинения папе, признаваемому ими наместником Бога на земле, и они не принимали светскую присягу.

Большую часть церковных земель приобрели буржуазия и крестьяне. Когда на рассмотрение собрания поступило предложение наделить землей сельскую бедноту, оно выступило против.

То, что крестьяне, пожелавшие окончательно размежеваться с помещиком, единовременно должны выплатить ему сумму податей за много лет вперед, было утверждено законодательно. При этом государство не собиралось кредитовать их. Но у большинства крестьян не было ни денег, ни желания платить. Летом 1790 г. прошла волна погромов помещичьих имений и самочинных захватов урожая.

Так же равнодушно отнеслось собрание и к положению рабочих. Оно ликвидировало старые цехи, позволявшие хозяевам согласованно держать в руках своих работников, но и последним, а также фабричным рабочим запрещено было объединяться в коалиции (раньше у подмастерьев такая возможность была). Оба решения мотивировались тем, что «никому не дозволено внушать гражданам какой-либо промежуточный интерес, отделять их от общего дела духом корпорации». Но ставить на одну доску собственников, которые всегда найдут возможность договориться, и рабочую бедноту вряд ли было справедливо.

Королевская семья вела тайную переписку с иностранными дворами. Те отдавали себе отчет, какими угрозами для всей монархической Европы чревато то, что происходит сейчас во Франции. О том же неустанно твердили эмигранты - принцы и сеньоры.

Мирабо сочувствовал стесненному положению Людовика и Марии Антуанетты в Париже, понимал, насколько оно им тягостно, и старался добиться для них свободы передвижения внутри государства. Но он настоятельно отговаривал короля искать поддержки за границей против своего народа. Однако весной 1791 г. Мирабо скончался, и при дворе началась подготовка бегства короля и его близких.

Попытка была предпринята в июне 1791 г. Из свидетельств очевидцев складывается впечатление, что все делалось крайне нерасто ропно. То королева очень медленно собирает детей и собирается сама, то, уже рассевшись по каретам, вдруг вспомнили, что королевский выезд не может осуществляться без какого-то должностного лица, и посылают за ним. Наслоилось и прочее подобное, и в результате всех проволочек беглецы были опознаны и задержаны в Варение - у самой бельгийской границы. Добраться до Брюсселя удалось только брату короля герцогу Прованскому (будущему Людовику XVIII).

Париж встретил вернувшегося короля угрюмым молчанием. Вышло распоряжение, запрещающее гражданам каким-либо образом выражать свои чувства. Но престиж крроля был сильно подорван и в народе, и в Учредительном собрании. Его даже временно взяли под стражу.

Но на серьезные меры против государя собрание не пошло. Слишком резкий тон взяли в связи с этой неудавшейся попыткой бегства радикальные элементы, призывавшие двигать революцию все дальше и дальше. Конституционалист Барнав, всегда стоявший за ограничение монархии, теперь делился своей тревогой: «Революция должна остановиться. Еще шаг по пути свободы, и мы уничтожим королевскую власть. Еще шаг по пути равенства, и мы увидим уничтожение собственности».

Противоречия в демократическом лагере обострились до такой степени, что пролилась кровь. В июле наметили справить «праздник федераций» - единства всей Франции. Левые противники монархии организовали на Марсовом поле, на воздвигнутом там «алтаре отечества» сбор подписей под требованием о низложении короля среди собиравшегося на праздник народа. Но по распоряжению собрания «для пресечения беспорядков» на Марсово поле прибыли отряды армии и национальной гвардии во главе с Лафайетом и мэром Парижа Байи. В солдат полетели камни, а те дали залп по толпе. На ступеньки алтаря повалились убитые и раненные.

Барнав и другие сторонники конституционной монархии оставили якобинский клуб и образовали собственный «клуб фельянов» (названный тоже по имени монастыря), к которому примкнул и Лафайет. Среди якобинцев остались только горячие сторонники республики и дальнейшего движения к равенству. Их клуб развернул еще более активную агитацию среди массы беднейшего населения.

Тем временем короля, по крайней мере, внешне, реабилитировали. 14 сентября 1791 г. он клятвенно утвердил перед собранием окон

536

чательный текст конституции. После этого Учредительное собрание самораспустилось, чтобы уступить место Законодательному.

Депутаты прежнего собрания постановили самим на выборы не идти, чтобы не быть заподозренными в намерении любой ценой зацепиться за власть. Народ, занятый собственными проблемами, поостыл к дарам демократии - в некоторых департаментах на выборы явилась едва четверть имеющих право голоса. В то же время якобинцы, создавшие сильную организацию, развернули бурную агитацию по всей стране. Они смогли получить довольно много мест, особенно в департаментских и городских советах.

В Законодательном собрании на смену прежним политикам пришли более молодые и более решительные. Депутаты, выступающие за конституционную монархию, составили теперь не центр, а правый край собрания.

Слева были демократы-республиканцы, большинство которых принадлежало к партии жирондистов (от департамента Жиронда с главным городом Бордо). Среди них было немало умных голов и талантливых, ярких ораторов из провинциальной торгово-промышленной буржуазии, а также адвокатов, ученых и других представителей интеллигенции. Главным их идеологом был социолог и математик Жан Антуан де Кондорсе (1743-1794 гг.), который в свое время был близок к Вольтеру и Тюрго и сотрудничал в Энциклопедии. С просвещенческих позиций Кондорсе ратовал за самоуправление, свободу печати, права женщин, освобождение невольников в колониях. Ему был свойственен культ разума и прогресса: «Отныне совершенствование человека не зависит более от сил, которые могли бы его остановить, и ему нет иных пределов, кроме существования нашего земного шара».

Но в столице жирондисты не имели надежной опоры. Парижская мелкая буржуазия, ремесленники, рабочие, небогатая интеллигенция находились под влиянием не состоящих в Законодательном собрании ораторов и публицистов из Якобинского клуба: колоритного и громогласного Дантона (достаточно напомнить, что в его роли снимался Жерар Депардье), Робеспьера, Марата (в своем «Друге на5- ~4-3 537 рода» клеймившего не только открытых и тайных врагов революции, но и всякого рода спекулянтов, сумевших очень неплохо устроиться и при новой власти).

Тревогой веяло из-за рубежа. Число эмигрантов росло. Принц Конде набрал из них армию, расположившуюся на Рейне. Австрия и Пруссия явно были готовы поддержать ее.