Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

— Нет объявления — нет и помолвки, — говорила она тогда старшему сыну, гладя его плечи, шептала в ухо, что Надин глупа и покладиста, что ее красота поможет ему в свете и в карьере, что ее тщеславие легко толкнет Надин в его объятия. Да и видано ли, что младший брат о помолвке ранее старшего объявляет? И жена Андрею ныне совсем ни к чему, и содержать ее не на что. И если Борису по нраву прелестница Муханова, то и думать не стоит…

Забыть и о том, как потемнело лицо Андрея, когда ему объявили в гостиной Агапилово о предстоящем браке, как дрогнули губы. Как он страдал всякий раз, выходя к семейным трапезам, отводя глаза в сторону от той, кто могла бы быть ему женой, а стала невесткой. Кому Алевтина Афанасьевна так старалась сделать больно в те дни — младшему сыну, которого любила по долгу, а не по зову сердца, или сестре, привязавшейся к Андрею сильнее, чем родная мать? Или его отцу, на которого Андрей так был похож, как горошина из одного стручка? Такой же непримиримый, такой же гордый и благородный, такой же своенравный. И такой же отдаленный от нее, не подчиняющийся ее воле, не прислушивающийся к ней, как Борис. Ненависть, в которую превратилась с годами любовь к Павлу Оленину, перешла на его копию, на его сына. И Алевтина Афанасьевна ничего не могла с этим поделать сама, а Господь не слышал ее молитв и покаяний, не мог помочь ей выпустить из души этот яд, разъедающий ее.

И только ночами, когда на дом опускалась тишина, а в спальню Алевтины Афанасьевны входила бессонница, ее душу томила тоска и сожаление. Захлестывало раскаяние. Нет, в том, что она не терпит Надин, эту Иезавель, ненавидит ту всей душой, она не каялась. Приходили лишь мысли о том, как держала когда-то Алевтина Афанасьевна младенчика на руках, как хватал он ее своими тонкими пальчиками за палец и смотрел на нее своими голубыми глазенками. Сжималось больно сердце, когда вспоминала голубые глаза, полные боли и непонимания, почему она так непримирима к нему. И при мысли о том, что творится где-то там, за Москвой, о смерти, которая ныне собирает щедрый урожай по России.

Алевтина Афанасьевна тогда становилась на колени перед образами, читала молитвы и плакала беззвучно, со слезами выплескивая свою ненависть и боль. Отчего она может любить сына только тогда, когда он так далеко от нее, когда она не видит его глаз и черт лица, таких схожих с теми, которые безуспешно пыталась забыть? Отчего, Господи…?

Глава 25

— Нет, нет и еще раз нет! Не дозволяю! — горячился генерал-майор [408]. Он прошелся по избе из одного угла в другой, недолго задержавшись перед образами, где с минуту смотрел в лик Спасителя, тускло освещенный лампадкой. Потом снова вернулся к столу, у которого стоял, распрямив плечи и спину, Андрей, прижимая локтем каску к телу, с трудом скрывая злость, охватившую его при отказе командира. Хотелось стукнуть кулаком по грубо сколоченному столу, выплескивая весь свой гнев от бессилия и разочарования.

В третий раз он получает отказ на свой рапорт. В третий раз! Это означало, что он по-прежнему останется в Тарутинском лагере, страдая от невольного безделья, которому предавались здесь в ожидании приказа выступать. Даже начинало казаться, что не война идет, а учения — столько времени выжидали, расположившись в теплых избах на квартирах. Эти избы были разобраны в близлежащих к лагерю деревеньках и перенесены на новое место, чтобы стать жилищем для офицеров полков, расставленных в несколько линий, заграждая Калужскую дорогу от неприятеля, закрывая пути к Туле и Брянску, где были расположены оружейные заводы.

За более чем седмицу, что стояли войска на этом месте, здесь образовался небольшой городок — избы, палатки, землянки, в которых жили солдаты, бани и даже организованный рынок, на котором бойко шла торговля не только продуктами, но и скарбом, захваченным у французов или утащенным воровски из оставленных хозяевами имений. Нет, нельзя было сказать, что в лагере не наблюдалось настроений, присущих военному времени. Шли полным ходом тренировки рекрутов, набранных для восполнения людских потерь при сражении в Бородино. Объезжали лошадей, присланных для кавалерии. Обсуждались возможные ходы, что предпримет в дальнейшем князь Кутузов, что редко выходил из отведенной ему «главной» избы, следуя легенде, придуманной для французов о «немощном и больном полководце».

Но в воздухе витал и какой-то странный дух, он явственно ощущался. По лагерю свободно ходили крестьянки и мещанки — кто искал мужей, отцов или сыновей, а кто просто прибился, в надежде заработать копейку на стирке, готовке или услугах иного рода. Часто отмечали пьянство солдат, а то и дезертирство. Реже, но бывало — наказывали плетьми за грабежи у местного населения, за мародерство и разбой. Роптали на столь длительные стоянки без особого дела офицеры, собираясь в избах, как только на землю опускались сумерки. Они за чаркой вина или трубкой ароматного табака повторяли друг другу толки, что ходили по лагерю — о разногласиях в «главной» избе, о спорах в командовании, о доносах, что шли в Петербург на каждого из тех, кто заседал на военных советах за столом Кутузова. Не было согласия среди командования, и эти тихие шепотки, эти тени недовольства и подозрений пошли в армию, с каждым днем распространяясь все шире и шире.

Андрей редко засиживался на таких офицерских собраниях за полночь. Его отчего-то тяготила эта атмосфера вынужденного отдыха, будто на учениях были, а не на поле военном, эти пьяные разговоры, а шутки и скабрезности ныне вызывали не смех, а раздражение. Он понимал, что это все — шумные разговоры и громкий смех, пьяные посиделки и непристойные песенки под семиструнку только оттого, чтобы уйти от реальности насущного дня, от страха, который поселился в каком-то маленьком уголке сердца каждого. Страха быть убитым, покалеченным или того хуже — быть оставленным на поле былого сражения, как оставили при Бородино часть раненых, по некоторым рассказам. И надо отдать должное — доля истины в них все же была. Война жестока, война не знает пощады, потому что это война.

Но война не должна касаться тех, кто слабее и нежнее, не должна никак касаться тех, кто не воин, кто не может ответить ударом на удар. Андрей видел раненых или калеченных французами крестьянских девушек и детей, что искали помощи у докторов армии, приходя тайком со стороны неприятеля, и понимал, что эта война все же иного характера, чем была в Австрии. Французы стали более жестоки, озлобляясь все больше и больше от каждого действия русских отрядов, пущенных действовать в тылу врага. И русские ожесточались в ответ, видя эти зверства, и по новому кругу творились бесчинства, лилась человеческая кровь вне поля сражений между армиями.