Старый патагонский экспресс - Пол Теру

Без какого-либо предупреждения поезд вдруг тронулся от перрона. Мы едва успели добежать с того места, где стояли, и запрыгнуть в вагоны: Вольфганг во второй класс, я в первый. Я не видел его на протяжении следующих двух дней, до самого Тукумана.

«Панамерикано» двигался по ровной зеленой долине вдоль широкой, но почти пересохшей реки Рио-Гранде-де-Джули. Вскоре на краю долины показались горы. Они были старыми, расколотыми и невероятно высокими: сплошные скалы и ни единого деревца. Бока утесов, обращенные к ветру, переливались розовыми, бурыми и рыжими красками. Острые вершины вонзались в небо, тогда как холмы вдоль речного русла казались кучами глины. Эти голые холмы и пики над ними придавали здешним горам жестокий и суровый вид. Скалы поражали четкостью очертаний, изуродованных ветром и эрозией, а холмистая местность у их подножия напоминала складки толстых одеял, в которых индейцы любят держать свои пожитки. Посередине прорезанного в скалах речного русла бежал тонкий мутный ручей — все, что осталось от некогда полноводной Рио-Гранде. И на обоих берегах росли тополя, ивы и кактусы, и стояли глинобитные дома на краю вспаханных полей. Это было странное зрелище: совершенно голые горы над зеленью долины, широченное русло и узенький ручеек и одинокий старик, ковыляющий с одного берега на другой, как некий прообраз вечного крестьянина.

Здесь выращивали кукурузу, томаты и подсолнухи, а поля лиловой капусты выглядели гораздо более броско, чем выцветшие от непогоды хижины. Мы медленно пересекали Аргентину, но, по крайней мере, на гораздо более приемлемой высоте. Я почувствовал, как изменилось мое состояние, и как следует выспался. Мне нравилось, как выглядит Аргентина. Далеко вокруг простиралась богатая, ухоженная местность. Безлюдные просторы словно затаились в ожидании новых хозяев, и теперь было понятно, почему приехавшие сюда валлийцы, немцы и итальянцы пропадали без следа, сохраняя привычный уклад в укромных горных долинах, до которых не было дела остальному миру.

Через открытое окно в мое купе летела пыль. Меня тревожила раненая рука. Я промыл ее и сменил повязку. Я был уверен, что если эта пыль попадет в рану, то начнется инфекция. Пыльная буря началась в Тилькаре, лежащей под сенью тополей у подножия гор. Здесь тоже росли тополя, и местами казалось, что мы едем по Италии. Да и публика в вагоне почти наверняка была потомками итальянских переселенцев: старухи в черном, пузатые мужчины. Но Тилькара оказалась настоящим оазисом. А в сотне ярдов от города, за щитом с надписью «Не портите деревья!» (пусть в несколько приземленном смысле, но это тоже можно считать признаком цивилизации), мы попали в пыльное облако. Висевший в воздухе мельчайший песок безжалостно обдирал голые бока скал и утесов.

Мы пересекли тропик Козерога. Эта линия на карте оказалась вполне реальной: узкая щель в горном массиве, в свою очередь расчерченном такими же поперечными трещинами, как и положено на географической карте с ее розовыми, оранжевыми и зелеными пятнами. Действительно, я никогда не видел столь похожего на карту реального пейзажа: черная нитка железной дороги тянется по бурой равнине с зеленой оторочкой и красными и оранжевыми зонами по краям. Это были окрестности Миамары. Из окна я едва разглядел всего несколько домов, но бросалась в глаза желтая оштукатуренная церковь середины XVII века. Жители этих аргентинских поселков выглядели так, будто им здесь нравилось в отличие от боливийцев, как бы готовых в любую минуту сняться с места.

Хромая собака в Миамаре навела меня на мысль о том, что с того дня, как я покинул Штаты, мне еще не встретилась ни одна не хромая собака, ни одна женщина, которая не несла бы какую-нибудь поклажу, ни один индеец без шляпы и ни одна кошка — нигде на всем пути!

По расписанию стоянка в Миамаре должна была быть три минуты, но прошел целый час, а мы все торчали у платформы под палящим полуденным солнцем. Я пристроился на ступеньках вагона и закурил трубку. Меня увидел прохожий и поинтересовался, куда я еду. Он был невысоким, очень смуглым, с узкими глазами, широким лицом и грубыми руками. Я решил, что он либо чистокровный индеец, либо индеец наполовину — инки владели когда-то и этой местностью, и дальше, по ту сторону Джули.

Я сказал, что еду на этом поезде до Тукумана.

Он сказал, что там, дальше на юг, будет вулкан, и из-за оползней дорога разрушилась. Кажется, ее пытаются починить, но отсюда четыре часа только до Джули, а значит, я никак не попаду в Тукуман до завтрашнего дня.

— Какой смысл вообще куда-то ехать? — дивился этот ограниченный провинциал. — Я ездил по всей стране и был в Джули, в Ла-Куйаке, везде. Но нигде не было так хорошо, как в Миамаре. У нас есть яблоки, кукуруза, груши — все, что душе угодно. Здесь очень легко все растет, и город красивый. Я однажды был в Виллазоне — ужас, да и только. Я бы там ни за что не стал жить. А здесь у меня есть все, что нужно.

— Значит, вам повезло.

— Вам лучше остаться здесь, — настаивал он.

— Ну, пока поезд не собирается ехать, я и так остаюсь здесь.

— Это у вулкана, оползень разрушил дорогу. А куда вы собираетесь после Тукумана?

— В Буэнос-Айрес, а потом в Патагонию.

— Патагония! Это так далеко, что там и не говорят по-нашему! — Он улыбнулся, глядя на меня. — Стало быть, вы уехали из Ла-Куйаки и едете в Патагонию? Это же на разных концах Аргентины! Я бы ни за что туда не поехал. Я лучше останусь дома.

— Но из Патагонии я тоже поеду домой.

— Вот это дело! — одобрил он. — Это просто ужас — оказаться так далеко от дома в такое чудесное солнечное воскресенье, как это!

— Это здесь солнечно, — заметил я. — Наверняка у меня дома льет дождь.

— Очень интересно, — сказал он и поблагодарил меня. А потом скрылся за шелестящими тополями.

К югу от Пурмамарки, в сухом речном русле — широкой долине в обрамлении туманных гор — я увидел крестный ход в честь Вербного воскресенья. По крайней мере, я так предположил, хотя крестный ход мог быть устроен по любому другому поводу. По руслу пересохшей реки двигалось не меньше двух тысяч человек. Многие были верхами, кто-то размахивал знаменами и хоругвями. Оркестр в чопорных траурных одеяниях играл душераздирающую музыку. В голове колонны несли белый гроб то ли символический, то ли настоящий. Но удивительнее всего смотрелось над ними темное низкое небо. Из-за этого вся картина превращалась в какую-то гигантскую фреску с тысячами тщательно прописанных живых фигурок, казавшихся особенно жалкими под этими тучами.

Начался дождь, а облака опустились к самой земле. Они как будто соскользнули с крутых горных склонов и заструились по речной долине. Верхушки деревьев исчезли в их утробе, и наступили сумерки. За каких-то пятнадцать минут окружающий нас пейзаж изменился от необъятных просторов Аргентины до нудного дождливого вечера в Новой Англии. Видимость сократилась до полусотни ярдов, было тепло и сыро, а в тумане как будто бродили привидения.