Бомба для дядюшки Джо - Эдуард Филатьев

Особым пунктом в протоколе оговаривалась транспортировка секретных «грузов»:

«Поручить тт. Абакумову (созыв), Круглову, Мешику и Сазыкину разработать и утвердить инструкции по перевозке грузов из КБ-11 на полигон № 71 ВВС ВС».

Рассмотрев ещё три вопроса, члены Спецкомитета по предложению Берии вернулись к истории «с культурой и бытом» на комбинате № 817. Ситуация там к лучшему не изменилась! Причины, по словам Лаврентия Павловича, заключались в следующем:

а) руководители комбината «… безответственно отнеслись к выполнению задания Специального комитета, поручавшего им устранить на месте серьёзные недостатки в организации культурно-бытового обслуживания рабочих и служащих»;

б) местные начальники «… не приняли всех необходимых мер по устранению указанных недостатков»;

в) вместо этого Москве был представлен проект постановления правительства, «… содержащий рваческие, непродуманные требования».

Берия, а затем и Маленков с возмущением перечислили предложения руководства уральского предприятия. И даже потребовали внести их в текст протокола. В проекте местного начальства предлагалось:

«а) мобилизовать через ЦК ВКП(б) из разных краёв и областей СССР… 2000 человек работников (включая продавцов магазинов, официанток, машинисток, поваров, пекарей, парикмахеров, медсестёр), санитарок, с.-х. рабочих и т. д.).

Не говоря о том, что само по себе предложение провести набор этих кадров через ЦК ВКП(б) является политическим недомыслием, авторы не подумали о том, что запрос такого количества обслуживающего персонала является рваческим и направлен не на улучшение бытовых условий, а на ухудшение их, т. к. завоз на комбинат такого числа работников вызовет дополнительные затруднения с жилой площадью и бытовым обслуживанием.

Между тем, действительная потребность в указанных кадрах может быть с успехом обеспечена путём подготовки их из местного населения или прилегающих к жилому городу комбината населённых пунктов;

б) в проекте содержится ряд других огульных требований, не имеющих прямого отношения к поставленной задаче (завоз с.-х. машин, цистерн, с.-х. семян, кирпича, стандартных домов, станков, автомашин, премирование руководителей строительных организаций, создание в Москве представительства комбината и т. п.)».

Спецкомитет постановил: всё, что предложено уральцами, решительно «отвергнуть»! А руководителям комбината № 817 предлагалось крепко подумать и «в 10-дневный срок разработать и представить» новые предложения.

Затем было рассмотрено ещё полтора десятка вопросов. В том числе и о начальнике ПГУ. Борис Львович Ванников на заседании отсутствовал. По уважительной причине — был болен. Волнения, связанные с подготовкой к испытанию бомбы и с произошедшим после него награждением, напрочь выбили из колеи стойкого сталинского наркома. И Спецкомитет постановил:

«Считать необходимым предоставить т. Ванникову Л.Б. отпуск для лечения сроком на 2 месяца».

Последним (29-ым) вопросом повестки дня было «дело» заместителя Ванникова, инженера-геолога Петра Яковлевича Антропова, состоявшее в том, что он…

«… рекомендовал на работу в аппарат главка родственника своей жены, некоего А […] Н.А., который, как установила проверка МГБ СССР, скрывался по подложным документам от службы в Советской Армии во время Отечественной войны и является антисоветским элементом».

Антропову объявили выговор и предупредили «… о недопустимости с его стороны в дальнейшем подобного отношения к подбору кадров в аппарат Первого главного управления».

Итак, в тот день Спецкомитет рассмотрел почти три десятка вопросов! Из них наиболее существенным являлся, пожалуй, вопрос второй — тот, что касался новых задач, которые руководство страны поставило перед физиками-ядерщиками.

Продолжим уже приводившиеся нами слова физика Виктора Талызина о том, что после взрыва атомной бомбы все ядерщики захотели заниматься…:

«Все захотели заниматься только наукой, каждый начальник сектора хотел строить ускоритель. Но приехал Курчатов и перевернул всё на 180 градусов: наука — это прекрасно, но страна ждёт сейчас от нас другого: надо строить АЭС, развивать атомную энергетику».

О том же рассказывал и Николай Доллежаль:

«Как-то — дело было в конце 1949 года — мне позвонил Игорь Васильевич Курчатов. Попросил приехать. Через час я был у него.

— Что ж, — сказал он, — одно дело сделано и сделано неплохо. С бомбой мы получили результат на год раньше, чем рассчитывали. Теперь можно приниматься и за другое: за мирное применение энергии атома. Есть у вас какие-нибудь соображения на этот счёт?

Я ответил, что одно из соображений лежит на поверхности: это утилизация тепла, выделяемого в ходе реакции деления тяжёлых ядер. В промышленном реакторе оно выступало вредным фактором, который устраняли путём охлаждения. Если же главную задачу видеть не в производстве плутония, а в эффективном использовании тепловой энергии, то её можно обратить на выработку тепла, способного вращать ротор турбогенератора.

— Вы правы: идея лежит на поверхности, — согласился Игорь Васильевич. — Но на самом деле всё не так просто.

— Конечно. Масса технических проблем. Тип реактора. Теплоноситель. Температура и давление. Материалы. Безопасность. Экономическая эффективность, наконец. Вопросы, вопросы — и к вам, физикам, и к нам, инженерам.

— Вот и будем браться за них сообща, благо, опыт совместной работы есть!».

Так ядерщики, до сих пор выковывавшие только атомные «мечи», теперь взялись и за изготовление атомного «орала».

Начало пятидесятых годов

Опубликованные архивные документы атомной отрасли страны Советов заканчиваются 1949 годом. О том, что происходило в атомной отрасли СССР потом, можно судить лишь по отрывочным фактам и по воспоминаниям современников тех давних событий.

Как для физиков-ядерщиков начинался год 1950-ый, рассказал один из сотрудников Лаборатории № 2 Борис Дубовский:

«Я вспоминаю ночь на 1 января 1950 года. Игорь Васильевич в 3 часа ночи отпустил меня и главного инженера В.И. Меркина. Перед этим он потребовал у меня логарифмическую линейку, справочник по физике и два тома книги Гудмена.

В 10 часов утра я приехал на работу. Игорь Васильевич всё ещё находился там, утомлённый от бессонной ночи. Он сказал, что пока некоторые веселятся, он решил вопрос, как справиться с «козлами», и высказал мне свои соображения. Как известно, «козлом» называют закупорку технологических каналов и спекание урана и графита. Дальнейший опыт и эксплуатация подтвердили правильность и важность принятого Курчатовым решения».

К этому времени участник Манхэттенского проекта и тайный советский информатор Клаус Фукс успел покинуть США и, приехав в Великобританию, стал работать над созданием английской атомной бомбы.

Но тайное, как ни скрывай его, в один прекрасный день всё равно становится явным. Британской разведке повезло — она довольно быстро сумела выйти на Фукса и «расколоть» его. Физик сознался в том, что передавал сведения секретного характера «агентам советского правительства». Иными словами, учёный-антифашист сознался в передаче Советскому Союзу тайны атомного оружия.

1 марта 1950 года Клаус Фукс предстал перед судом. Процесс продолжался недолго — чуть более часа. Подсудимый был приговорён к 14 годам тюремного заключения. Столь мягкий вердикт объяснялся тем, что атомные секреты физик передавал не врагам, а союзникам Великобритании.

Не отреагировать на этот процесс страна Советов, конечно же, не могла, и в центральных газетах появилось официальное заявление:

«ТАСС уполномочен сообщить, что… Фукс неизвестен советскому правительству и никакие „агенты“ советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Так Кремль отнёсся к человеку, который из чисто гуманистических соображений помог ему создать атомную бомбу. Вожди Советского Союза отказались от «агента», который попал за решётку.

Зато к «агентам», которые находились на свободе, отношение было самое доброжелательное. Например, к немцу Николаусу Рилю.

В 1950 году производство чистого металлического урана на заводе № 12 города Ногинска достигло одной тонны в день. Дело, можно было считать, наладилось. И Героя Социалистического труда Николая Васильевича Риля отправили на Урал в Лабораторию «Б», которой руководил тогда бывший заключённый Карагандинского лагеря Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский.