Королев: факты и мифы - Ярослав Голованов

Поразительный человек! Вчерашний зек требует КБ! Усталый, больной – не раз случались сердечные приступы, драный нищий – стеклянная банка и чайная ложка – все его богатство, – печется о судьбе своего крохотного коллектива. У него нет канцелярской скрепки, чтобы не разлетелись странички его докладной записки, он прокалывает их сапожным гвоздиком, а ему нужен стратосферный самолет!

В октябре Королев составляет отчет «Крылатые ракеты». Отчета этого никто с него не спрашивает. Пишет для себя. Подводит итог всему, что успел сделать на воле до 1938 года. Смотрит, откуда надо начинать.

В декабре он завершает эскизный проект ракетной модификации истребителя Лавочкина Ла-5ВИ.

Новый год встречали весело, пили спирт, пели песни: Новый год на свободе – тоже забытое ощущение...

Всю зиму и весну продолжает полеты на Пе-2 с ракетной установкой. К Первомаю в Казанском авиационном институте организована кафедра ракетных двигателей. Глушко стал заведующим кафедрой, Жирицкий – профессором, Королев, Лист, Севрук и Брагин – старшими преподавателями.

Но заняться преподаванием он не успел.

...В тот вечер он пришел домой после полетов усталый, хотел приготовить что-нибудь поужинать, но решил немного отдохнуть, одетый прилег на кровать и уснул. Проснулся, когда было уже темно, от какого-то глухого шума, гула, который проникал в комнату отовсюду – сверху, снизу, сквозь стены, с улицы. Королев вышел в коридор. В квартире никого не было. Открыл дверь на лестничную площадку. Навстречу ему огромными прыжками несся незнакомый ему человек с мокрым лицом и невероятно сияющими глазами. Увидев Королева, он закричал срывающимся голосом:

– Победа! Победа!

Внизу слышен был голос Левитана, и Королев бросился на этот голос.

– ...прекратить военные действия в 23-01 часа по центрально-европейскому времени 8 мая 1945 года... Начала он не слышал, услышал самое главное. Через шестнадцать лет он опять услышит этот ликующий голос, услышит самое главное:

– ...космический корабль «Восток» с человеком на борту...

Но ведь тогда, на лестничной площадке казанского дома, он не мог знать того, что будет через шестнадцать лет. Тогда он знал лишь, что конец войны означает одно: придется начинать с начала. Как, где, с кем – не знал, но то, что придется начинать с начала, знал твердо. У него украли шесть лет, шесть лет, когда он был в самом соку, в самой силе, ведь 32 было ему тогда – лучшие, золотые годы. Теперь надо наверстать эти шесть лет. Скоро сорок. Время еще есть. Но надо очень торопиться.

Старт бомбардировщика Пе-2 с жидкостным ракетным ускорителем

С.П. Королев во время испытаний жидкостных ракетных ускорителей.

Казань, весна 1945 г.

ВЗЛЕТ

38

Знания истории предмета необходимы для правиль-

ного движения вперед.

Командировку в Москву удалось оформить только в августе. Полетели вместе с Глушко на служебном заводском самолете. Накануне Королев позвонил Тимофею Геллеру, чтобы он встретил их на машине: самолет садился в Раменском, в хозяйстве Туполева, а хотелось поскорее попасть домой. Впрочем, не домой. Перед вылетом выяснилось, что на Конюшковской лопнули какие-то трубы и Ляля с Наташей и домработницей Лизой перебрались к маме на Октябрьскую. Надо было ехать в Марьину Рощу.

Вошел во двор – забилось сердце: семь лет он здесь не был. Стал подниматься по лестнице и вздрогнул: рука узнала перила. Вот уж не думал, ведь никогда и не вспоминал эту лестницу, по которой бегал в молодости, и перила тогда не нужны были, а вот ладонь вспомнила форму старого дерева, чудеса!

За многие годы неволи он столько раз представлял себе свое возвращение, так ясно видел его, слышал слова, которые скажет, и вот идет он не к себе домой, и все, конечно, будет совсем не так. Не надо никогда загадывать. Он представлял себе, как откроется дверь и он увидит незнакомую девочку, которую он не видел уже четыре года, и она, конечно, не узнает его, а когда он возьмет ее на руки, она будет не то чтобы отстраняться, а как-то напрягаться, а когда он поцелует ее, она будет коситься на мать. Но дверь ему открыла Софья Федоровна, теща. За спиной ее стояли мама и Макс. А тех, кто должен был быть – Ляли и Наташки, – не было. Заохали, запричитали, объятия, слезы. Звонили Ляле на работу, потом пришел Гри, за ним – Наташка с домработницей Лизой. И Наташка сразу узнала его. Стоило бабушке Марии Николаевне закричать: «Наташенька, внученька, ты видишь, кто приехал!..», – как она улыбнулась и тихо сказала:

– Папа...

Да, все не так получилось, как он себе представлял. И хоть все вокруг радовались и милая тихая девочка ласково смотрела на него, стала вдруг грустно, тоскливо на душе.

Приехала Ляля. И снова все было как-то не так, и люди эти вокруг...

– Пойдем погуляем, – предложил он Ляле, – я по Москве соскучился...

Они спустились по Октябрьской на площадь Коммуны, и Королев с удивлением разглядывал Театр Советской Армии. Он помнил его еще в лесах, строили долго, с 1934 года, а закончили уже без него, в 40-м.

Алабян и Симбирцев – украшатели новой Москвы – предложили проект, если не архитектурно, то политически безупречный: в плане театр представлял собой гигантскую пятиконечную звезду. Никому тогда в голову не пришло, что с воздуха звезда эта смотрится как безошибочный ориентир. В дни налетов на Москву театр решили замаскировать и теперь, раскрашенный в разные резкие, контрастные цвета, представлял он собой не здание, а некое геометрическое нагромождение, накрытое деревенским лоскутным одеялом. Королев подумал, что работа эта, скорее всего зряшная, даже с километровой высоты всего этого камуфляжа не видно, тем более ночью, а если и надо было что-то раскрашивать, так это крыши. Он все это начал было объяснять Ляле, но увидел, что это ей неинтересно, и замолк. По Цветному бульвару и Неглинке они вышли на Театральный проезд, а потом сидели в скверике перед Большим театром. Скверик совсем не изменился за последние семь лет, те же деревья, те же скамейки. Тут время словно остановилось: театр, кино, «Метрополь», Островский как сидел, так и сидит. Он опять почувствовал какое-то раздражение, обиду что ли на Островского за его постоянство. И опять, как дома, стало тоскливо. Он не знал, о чем говорить с Лялей. Она не задавала ему никаких вопросов, а он никак не мог сообразить, о чем он должен расспрашивать ее. Если говорить откровенно, то интересовала его только Наташка. Она ему уже все рассказала, про то, как жила с дедушкой и бабушкой в Йошкар-Оле, про школу, куда она пойдет 1 сентября, уже совсем скоро. Но ведь надо же о чем-то спрашивать Лялю, так ведь нельзя... Он хотел было спросить, почему она не приехала к нему с Наташкой в Казань. Тамара с маленькой дочкой приехала к Валентину Глушко еще до освобождения. И к другим приезжали. Но потом подумал, что спрашивать не надо, ни к чему, кроме тягости, разговор этот не приведет. Он спросил что-то о стариках Винцентини. Потом Ляля рассказала о домработнице Лизе, какой это человек чудесный, как помогала ей. Опять помолчали. Синий троллейбус, лобастый, толстый, катился мимо скверика. Он таких не видел...

– А что с Евгением Сергеевичем, – спросил Сергей. – Жив ли?

– Он еще на Урале. Жив. И даже выздоровел... Просто медицинское чудо...

Щетинков, уехавший вместе с институтом на Урал в самые голодные и холодные военные годы действительно исцелился от туберкулеза. В Свердловске ему порекомендовали какую-то бабку, знахарку, которая поила его козьим молоком, настоянным не то на чесноке, не то на черемше, – гадость была ужасная, но он пил. Пил и начал поправляться.

После войны Евгений Сергеевич вернулся в Москву, но с Королевым больше никогда не работал. Он увлекся теорией сверхзвуковых прямоточных двигателей, в 1949 году защитил по ним докторскую диссертацию.

В середине 50-х, когда я работал в бывшем РНИИ, наша лаборатория была как раз под кабинетом Щетинкова, я часто видел его на разных совещаниях и ученых советах, неизменно скромного, молчаливого, но, по счастью, сохранившего со времен своей болезни репутацию человека, которому «все дозволено», – то самое деловое, принципиальное прямодушие, когда доброжелательство искренне уживается с требовательностью вне зависимости от чинов и личных симпатий. Потом, когда я стал журналистом, мы встречались несколько раз, он много рассказал мне о Королеве.

Преданная любовь его к Ксении Максимилиановне была вознаграждена: в 1952 году она стала женой Евгения Сергеевича. Он обожал ее, очень заботился о Наташе, и они счастливо прожили почти четверть века, наблюдая вместе засекреченный, безликий триумф такого близкого им когда-то и такого невозвратимо теперь далекого человека, пролетевшего сквозь их жизни...

Евгений Сергеевич Щетинков пережил Королева, он умер в 1976 году. Было ему 69 лет.