Наполеон: биография - Эндрю Робертс

22 прусским городам пришлось расстаться по Тильзитскому договору. Общая сумма контрибуции, уплаченная побежденными, составила более 153 млн франков{1748}. Это обстоятельство, а также заключение мира вызвали огромный прилив доверия к Наполеону на Парижской бирже: цена пятипроцентных государственных облигаций, стоивших в феврале 1800 года 17,37 франка, 27 августа 1807 года подскочила до 93 и впоследствии держалась между 80 и 90 франками{1749}.

Наполеон после завершения кампании, названной Польской войной, не только трудился. Имеется запись, что 4 октября 1807 года Наполеон приказал выдать 30 000 франков графине де Барраль – правительнице гардеробной Полины, супруге одного из вестфальских камергеров Жерома, человека исключительно свободных нравов{1750}. Пристрастие Наполеона к контролю проявилось в сентябре 1807 года, когда он распорядился арестовать мистера Куна, американского консула в Генуе, за ношение полученной им от англичан мальтийской награды. В том же месяце Наполеон потребовал выяснить, кто из аристократов и почему бойкотировал в Бордо бал, устроенный сенатором Жаном-Фабром де ла Мартильером. Наполеон даже примерил на себя роль сыщика-любителя. Он приказал Фуше возобновить расследование дела об отравлении в мае 1805 года в отношении «некоего Жана-Гийома Паскаля из Монпелье. Как говорят, этот негодяй убил жену». Наполеон распорядился, чтобы полиция допросила шурина г-на Паскаля и эксгумировала собаку Паскалей, которую, по его мнению, также могли отравить{1751}.

Впервые почти за год пребывания в походе Наполеон смог насладиться семейной жизнью. Пока Наполеон был в Египте, Жозефина одолжила деньги на покупку прелестного замка Мальмезон в 11 километрах западнее Парижа, и теперь пара проводила время там и в Тюильри. Поместье с птичником, оранжереей для экзотических растений, летним павильоном, башней, «храмом любви», великолепным собранием скульптур, виноградником и примыкающими к Сене полями занимало около 1,2 квадратного километра[174]. Жозефина также завела зверинец с кенгуру, эму, белками-летягами, газелями, страусами, ламами и попугаем какаду (он знал всего одно слово – «Бонапарт», которое беспрестанно повторял). Иногда она сажала за стол вместе с гостями самку орангутана, наряженную в белую сорочку, и та ела брюкву{1752}. Наполеон привез из Египта газелей, которых по временам угощал нюхательным табаком[175]. «Они очень любили табак, – вспоминал секретарь, – и могли в минуту опустошить табакерку безо всякого видимого вреда для себя»{1753}. Наполеон держал в мальмезонском кабинете штуцер, из которого иногда стрелял в окно по птицам. Жозефина уговаривала его пощадить ее лебедей{1754}. (Лебедям вряд ли грозила опасность. Камердинер Грегуар вспоминал, что Наполеон «неправильно приставлял ружье к плечу, а поскольку он просил заряжать туго, рука после выстрела всегда оказывалась черной»{1755}. Однажды ему потребовалось семь выстрелов, чтобы убить загнанного оленя.)

В лучшие времена императорскому двору принадлежало 39 резиденций[176] (почти государство в государстве), хотя некоторые Наполеон не посещал никогда{1756}. Последовав примеру Людовика XIV, Наполеон вернул в обычай публичные мессы, обеды и приемы, музыкальные представления и многие иные занятия «короля-солнца»{1757}. Он был уверен, что настойчивая демонстрация роскоши приводит население в восторг. «Нам нужно обращаться к взорам, – объяснял он, – и поощрять французскую индустрию роскоши»{1758}. Содержание дворцов (25 млн франков в год) составляло шестую по величине статью расходов казны. В личной казне Наполеона насчитывалось 54 514 драгоценных камней, и он считал ее неотделимой от казны государства (тогда это не было чем-либо необычным: в Великобритании цивильный лист появился лишь в 1760 году)[177].

Когда Наполеон и Жозефина путешествовали по Франции, их свита занимала 60 экипажей. (Вспомним современные кортежи американских президентов, которые могут насчитывать до 45 транспортных средств, – столь же наглядная метафора власти.) Частная жизнь Наполеона, однако, оставалась скромной, как у небогатого дворянина-офицера, каковым он и был. «Когда он взошел на престол, – вспоминал Шапталь, – он выставлял напоказ колоссальное богатство. Прекрасные бриллианты пошли на его ордена – а также на эфес его шпаги, шнур и пуговицу шляпы, пряжки [его башмаков]. Эти одежды были ему не к лицу, он казался смущенным и снимал их сразу, как только мог»{1759}. Обычно же он носил либо синий повседневный мундир полковника гвардейских гренадер, либо зеленый мундир конных егерей. Когда на острове Святой Елены выяснилось, что зеленого сукна нужного оттенка не достать, Наполеон просто вывернул сюртук наизнанку.

Разницу между простотой костюма Наполеона вне официальных церемоний и пышностью костюма тех, кто его окружал, замечали многие, как и было задумано. Виван-Денон объяснял живописцу Франсуа Жерару: «Позаботьтесь о том, чтобы подчеркнуть великолепие мундиров офицеров, окружающих императора. Это контрастирует с его простотой и резко выделяет его среди них»{1760}. Капитан Блаз отмечал, что «его маленькая шляпа и зеленый егерский мундир выделяли его в толпе принцев и генералов с шитьем на всех швах»{1761}. Наполеон носил, кроме креста Почетного легиона, итальянский орден Железной короны, однако остальные многочисленные награды не надевал, чтобы в бою не привлекать внимание снайпера (эту меру предосторожности следовало принять и Нельсону). В 1811 году была составлена опись гардероба Наполеона, который включал всего 9 сюртуков (на три года), 2 шлафрока, 24 пары шелковых чулок, 24 пары обуви и 4 шляпы. «Не должно тратиться ничего иначе как с одобрения его величества», – подчеркивалось в документе, и, когда камергер Наполеона граф Огюст де Ремюза чересчур много истратил на хозяйский гардероб, он лишился места{1762}.

Жизнь в резиденциях Наполеона была организована так, чтобы на первом месте оказалась работа. Обедали в 18 часов, однако Наполеон очень часто пропускал обед и ел тогда, когда позволяла работа. В течение всего дня на вертелах жарили цыплят, чтобы во всякое время для Наполеона был готов один (этот обычай едва ли отвечал его стремлению к экономии). Блюда Наполеону подавали в произвольном порядке. Он не был гурманом и с радостью довольствовался макаронами. «Наполеон предпочитал самые простые кушанья, – вспоминал один из его камергеров, – и не пил никакого вина, кроме шамбертена, изредка неразбавленного»{1763}. Но и шамбертен не всегда бывал из лучших. Ожеро заметил: «Я больше в этом разбираюсь»{1764}. Название «Наполеон» мало подходит для коньяка: Бонапарт никогда не употреблял крепкие спиртные напитки, обычно выпивая после завтрака и ужина чашку кофе. Никто и никогда не видел его пьяным. Наполеон признавался, что неприхотлив в еде. «Если хотите пообедать хорошо, обедайте с Камбасересом, – объяснил он однажды генералу Тибо в пору своего консульства. – Если хотите пообедать скверно, обедайте с Лебреном. А если хотите пообедать быстро, то обедайте со мной»{1765}. Как правило, Наполеон проводил за столом менее десяти минут и даже в воскресенье оставался самое большее полчаса{1766} на семейных ужинах. «Все мы подчинялись сигналу императора встать из-за стола, – писал сотрапезник. – Он проделывал этот ритуал с ошеломительной резкостью. Он неожиданно отодвигал свой стул и вскакивал, как если бы его ударяло током»{1767}. Однажды Наполеон сказал, что, хотя многие (особенно Жозефина) уговаривают его дольше оставаться за столом, он считает потраченное таким образом время «уже преступлением против государства»{1768}.

И дома, и в походе он спал лишь тогда, когда это ему требовалось, вне зависимости от времени суток. «Если он спал, – вспоминал министр финансов граф Моле, – то лишь тогда, когда ощущал потребность в сне, и лишь потому, что сон восстанавливает силы, которые впоследствии потребуются»{1769}. Наполеону требовалось семь часов сна в сутки, однако он спал (как вспоминал его личный секретарь) «в несколько приемов, деля время сна по своему желанию между ночью и днем»{1770}. Поскольку во всех резиденциях спальня Наполеона располагалась близко к рабочему кабинету, он мог работать в халате в любое время дня и ночи, диктуя сменявшим друг друга секретарям. «После часового сна он вставал, – вспоминал другой секретарь, – настолько бодрым и ясно мыслящим,