Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

Игнат вспомнил старушек с узелками. В узелках – хлеб, яйца, сметана, мятые трешницы. Спросил грубо:

– А что ты ешь? Кусок хлеба малых ребят, баб и подростков, которые на работе горбятся?

– Ни у кого ничего не прошу.

– Но и не отказываешься. Все это просто противно человеческой натуре. Будь я на твоем месте, кусок бы в горло не полез!

– Господь каждому определил свое место и назначение…

– Много раз слышал. Но ты вот что возьми в толк. На это место, – Игнат похлопал ладонью по столу, – меня определили люди. А я тебя назначаю на работу. И попробуй воспротивиться. Бог далеко, а я тут вот, рядом, и стребую с тебя по всей строгости.

Багровый от возмущения, Ферапонт поднялся, стукнул палкой по полу:

– Слуга антихриста! Воздаст тебе Господь!

– Воздаст или нет – бабка надвое сказала. А ты этот разговор крепко помни. Я тебя уже предупреждал однажды. Больше предупреждений не будет. Твоя зловредность – берегись – против тебя обернется.

От этой перепалки на душе Игната остался нехороший осадок. Была маленькая надежда, что старик поймет, какое тяжелое сейчас для народа время – человек же он! – нет, ничего не понял. Закоснел в своей злобе, глух и слеп к людским болям и страданиям. Убеждать, уговаривать такого все равно что кулаком камень раздалбливать.

Понемногу собрались члены правления артели. Игнат поглядывал в окно, поджидая Тарасова. Его все не было. Пришлось начинать заседание.

Хмуро, но без нажима перечислил все порухи в хозяйстве. Собранные вместе, они выстроились в безрадостную картину. Устинья завертелась на стуле, потом, раздув ноздри тонкого носа, накинулась на Еремея Саввича:

– Это все твои хвосты и загогулины! Наворотил от большого ума. Гляделки бы тебе выдавить за твое руководство!

Игнат остановил ее:

– Он виноват не многим больше, чем все мы. Главная беда в том, что вовремя не повернули хозяйство с довоенной дороги. Не приспособили его к нашим малым силам. Это надо сделать сейчас. Давайте по порядку. Скажем, как нам быть с тяглом?

– Об этом я раньше тебя беспокоился! – рассерженный выпадом Устиньи, сказал Еремей Саввич. – Через областной комитет партии большевиков ход делал, просил возвернуть часть лошадей, забранных в армию. Получил отказ в самой острой форме.

– Нечего было и просить. Раз взяли лошадей, значит они нужны армии. Какие тут могут быть разговоры? – удивился Игнат. – Я вот что подумал. В стаде у нас бычки есть. Их запрягать придется.

– Ничего не выйдет, Назарыч, – сказала Прасковья. – Это же такой скотиняка! Недаром упрямого с быком равняют. Я лучше сама впрягусь в постромки, чем на рогачах пахать.

– Ну, развела! – остановил ее Абросим Николаевич. – В ту войну я на Дону был, на Украине. Своими глазами видел, что на быках и пашут, и лес, и корм возят. Правильная твоя задумка, Игнат Назарыч.

– Давайте, чего уж! – неожиданно легко, с какой-то обреченностью согласилась Прасковья. – Вот жизнь, едри ее в маковку! Слыханное ли дело на семейщине – рогатые рысаки в упряжке!

В голосе ее были и боль и грусть. Семейские, что правда, то правда, никогда на быках не ездили, при самой великой нужде не снисходили до этого, но и то сказать, ведали ли они такую нужду, какая сейчас пришла?

– Ничего другого у нас нет и не ожидается, – мягко, словно уговаривая и одновременно извиняясь, проговорил Игнат. – Будем запрягать быков, потребуется, и сами в постромки встанем, а то, что на нас возложено, – вывезем. Иначе никак нельзя… Теперь про харчи. Придется нам на полевых станах хотя бы раз в день общий стол устраивать.

– Обождите, – Еремей Саввич поднял руку. – Обождите, вопрос этот, товарищи, с политической подкладкой. Общий котел когда-то в коммунах вводили. Это есть уравниловка, осужденная и заклейменная. Кто дозволит назад возвращаться? За такое дело, товарищи, с меня как с политического руководителя голову снимут!

– Снимут – не многого лишишься, Еремей Саввич! – съехидничала Устинья.

– О своей голове у него забота! – подхватила Прасковья. – Погляди, как бабенки кормятся. Да они у нас к осени все полягут, один останешься со своей политикой.

Ереме, не однажды битому бабами, помолчать бы, но он принялся обвинять Прасковью и Устинью в полном непонимании партийной линии, разозлил их, и завязалась такая перепалка, что хоть убегай из конторы. Устинья вся вспыхнула, вскочила, того и гляди кулаки в ход пустит.

В разгар спора в контору вошел Тарасов. И Игнат удивился мгновенной перемене, которая произошла с Устиньей. Она сразу села, замолчала, только зеленые глаза ее сухо поблескивали.

После заседания Игнат, Устинья и Анатолий Сергеевич пошли вместе. На улице было темно, с полей тянул сырой и теплый, как парное молоко, ветерок. Устинья беспричинно развеселилась, посмеивалась, напевала озорные частушки, мешала разговору. У своего дома остановилась, протянула Тарасову руку:

– До свиданья. А то заходите, у нас переночуете. Места хватит.

Торопливо, опережая Анатолия Сергеевича, Игнат сказал:

– У нас еще поговорить есть о чем. Не отпущу.

– А мне тоже, может быть, есть о чем поговорить с Анатолием Сергеевичем, – посмеивалась она и держала руку секретаря райкома в своей руке.

«Ох, девка, не наживи беды!» – встревоженно подумал Игнат.

XIV

В зимовье полевого стана первой бригады за длинным, от стены до стены, столом обедали бабы. В стороне на нарах сидели Игнат и Устинья и о чем-то вполголоса разговаривали. До Верки Рымарихи доносились отдельные слова, но смысла разговора она уловить не могла и настораживалась, напрягала слух. Может быть, о Павле разговор. Уже всем известно, что он в бегах. Из милиции были, обыск делали, хорошо, что никто не догадался о перегороженном подполье. Васька ходил за милиционерами следом, бледный, с диковатыми от ненависти глазами. «Вы кого ищете?» – спросил он. Те молчали. «Отца ищете, да?» – не отставал Васька и вдруг закричал: «Мама, гони их отсюда! Как вам не стыдно?! Батя добровольно ушел в армию, добровольно! Болтовне верите! Уходите!» А потом, когда они остались одни, он расплакался, пригрозил убежать из деревни. И она тоже плакала от жалости к нему, от сознания вины перед ним, от горя, мучительного и постоянного, как неизлечимая болезнь.

Сейчас, прислушиваясь к тому, о чем говорили Игнат и Устинья, она тревожилась за Павла. Дома никого нет, Васька бросил школу и пасет колхозных коров. Ночью Павел теперь на улицу не ходит, днем выбирается из подполья и отлеживается на полатях. Сделают обыск еще раз без нее и – все. Может, уже и заарестовали, может, об этом и разговор. Игнат, он сразу-то ведь не скажет, жалеть ее будет. Вот он смотрит на