Жизнь во время войны - Люциус Шепард

– Ты думаешь о Тулли? – спросила Дебора.

– Нет, – сказал он. Она удивилась.

– Не знаю почему, – объяснил Минголла. – Просто не думается.

– Я знаю, как это... сразу не получается думать о важном. Нужно, чтобы отстоялось.

– Может быть, – сказал он. – А может, это не важно.

– Неправда.

– Откуда ты знаешь, что для меня правда?

– Знаю. – Глаза у нее были широко раскрыты, рот сжат, словно она пыталась что-то спрятать. – Я точно знаю.

Они сидели у ручья на большом камне, собирая силы для подъема. Во всем пейзаже только этот ручей и обладал энергией. Чайного цвета поток бежал по каменистому дну, вспениваясь на преградах белыми кружевными нитями; над водой торчали рыжие с железными прожилками валуны, под ними танцевали мальки. Берег окаймляли заросли мелких цветов, бледно-желтые бутоны с брызгами красного в центре, темный волокнистый пух на стеблях. Куда бы ни смотрел Минголла, глазам открывалась бесконечность деталей, замысловатая мозаика жизни с узором слишком изощренным и запутанным – эта сложность мешала верить в то, что он понимает хоть что-нибудь, напоминала, как безрассудны его суждения, как слепы бывают ненависть и любовь. Остаться тут, думал Минголла, сидеть и ждать тех, кто совсем скоро откроет на них охоту. Сквозь просветы в облаках пробивались серовато-водянистые лучи солнца, они словно ощупывали эти замечательные стебельки, завитки и пушистые волокна, текли по ним и наполняли воздух одним-единственным беспокойством – равномерным колебанием давления и тепла, но и оно тревожило Минголлу, как будто прятало в себе медленные тени или разноязычные крики. Все было неясным, даже желание сидеть и ждать. Наконец какой-то импульс все же поднял его и потащил наверх.

Подъем был медленным. Они подпрыгивали и спотыкались, словно путь им преграждали все их сомнения. Однако, добравшись до вершины и оглядев сверху Дарьенские горы, бугрившиеся до самого горизонта джунглями, Минголла и Дебора поняли, что попали в одно из тех странных зеленых мест, где живет Бог, где постижима структурная необъятность жизни и начерчены все ее тропы. Низкое закатное солнце вырвалось из облаков, и его тяжелое золото, отражаясь от их грязно-серых каемок, высекало блеск минерала из каждого цвета. Склоны сверкали зеленью, воздух испускал во все стороны сияние, а пейзаж был столь запутанным и ясным одновременно, что сами собой открывались надежды и волшебные возможности. Над одним холмом, изгибаясь, уходила в забвение радуга, вокруг другого описывал круги ястреб, косые линии дождя штриховали вершину третьего. Знаки или предвестия. Словно каждый зеленый купол обладал индивидуальностью, характером и ценой. Зрелище подняло Минголле настроение, а по пути вниз вернулось доверие.

Они шли быстро, неслышно, отводя автоматами ветки, продвигаясь вперед с той легкостью, которую может дать лишь ощущение цели, и Минголла как будто сам становился легче, словно с каждом шагом ронял на землю кусок прошлого... так оно и было, он это понимал. Прошлое невесомо, Ломко, они оставляли позади все, что хорошо знали, оставляли друзей и врагов...

..Дэвид...

...да...

...ты идешь слишком быстро...

...вниз легко... сбережем время...

...это только кажется, что легко, ногам вниз труднее, чем наверх... скоро почувствуешь...

..хорошо...

...оставляли позади память и привязанность, честность и лживость...

...смотри, Дэвид... какая птица...

...ага, странная...

...видел, какой у нее хвост и рубиновые перья на грудке... это кецаль...

...и что...

...они очень редкие... нам просто повезло, что попалась...

...повезло... угу, конечно...

...не смейся... нам грех жаловаться...

...Тулли... повезло? ...Панама... повезло?..

...больше, чем другим...

...оставляли позади страх смерти и жажду жизни, оставляли надежду и безнадежность...

...когда я только вступила в движение...

..хватит с меня этого говна, Дебора...

...нет, ты послушай... когда я только вступила в движение, мы, почти тридцать человек, весь сезон дождей просидели в Петэне... это было ужасно, мы жили как амфибии, крыши прогнили, одежда заплесневела... у всех простуды, дизентерии, у кого-то даже лейшманиоз...

...оставляли позади привычное, предсказуемое...

...что...

...это такой паразит, съедает хрящи в ушах и в носу... но не важно, мы пробыли там несколько месяцев... думали, никогда не кончится, я уже не понимала, зачем это все... мы просто там были как часть этой гнили, дождя, и я думала, что никакие цели этого не стоят... нападала такая тоска, что я не могла поднять голову, и тогда к нам в лагерь пришел мальчик, молодой парнишка из деревни неподалеку от Собана, он пел нам песни, рассказывал истории... красивые истории... сначала он меня ужасно раздражал, я думала, это аморально, разве можно так радоваться, зачем он заставляет меня забывать о мо -их несчастьях... несчастье для меня было ужасно важно, я считала, оно часть революционной этики...

...оставляли позади сны и толкования, ибо сны и реальность переплавлялись в идеи и цели...

...однажды он рассказал эту историю, я не помню, о чем она, только некоторые слова... они много для меня значили... он говорил о каком-то очень грустном человеке, все думали, что, кроме этой, должна быть какая-то другая страна, но представить могли только тупое безопасное место, где жизнь уютная, как рождественский поцелуй, но не всем это годилось, а особенно этому человеку, и секрет печальной жизни был в том, чтобы...

...оставляли позади печаль и радость...

...найти историю, чувство, притчу такую притягательную, что она будет подобна другой стране, континенту, что поднимается из моря, на нем живут фламинго, растут золотые дыни, и бродят звери, которые прекраснее греха, эта страна дает человеку силу стать тем, кем он всегда притворялся, пусть даже перед самим собой, и, если ты сможешь это сделать, сможешь найти внутри себя такую страну, пусть это будет ложь, не важно, или глупость, или детство, тогда ты перенесешь любую, даже самую ужасную реальность, которая ее отвергает... хотя бы некоторое время... вот что мы тогда поняли...