Скала прощания - Тэд Уильямс

Глаз грезящего змея зелен,

И серебристо-лунный след за ним,

И только Женщина с сетью способна видеть

Сокровенные цели его пути.

Адиту вела его вперед; пригнувшись, они прошли под деревом с гроздьями сосулек. Крепкий, сдобренный снегом ветер, впивавшийся ему в лицо, вызывал слезы на глазах. Лес вдруг предстал пред ним в своем искаженном виде, как будто Саймон заточен в одну из сосулек и выглядывает из нее на окружающий мир. Он слышал скрип своих сапог на снегу, но звук этот казался страшно далеким, как если бы голова его плыла высоко над верхушками деревьев.

Сын ветра носит синюю корону,

Из кроличьей шкурки его сапоги.

Адиту все мурлыкала свою песню. Они шли по лесу, но это движение было похоже скорее на парение или плавание.

Его с небес не видит Мать-Луна,

Но внемлет его тихому дыханью…

Они повернули и спустились в подобие оврага, где росли вечнозеленые кустарники: их ветви казались Саймону руками, готовыми обнять обоих путников, ухватиться за них, удушить своим сильным терпким запахом. Смолистые иглы налипали на штаны. Ветер, шептавший меж качающихся ветвей, стал более влажным, но по-прежнему оставался знобяще-холодным.

На панцире Старой Черепахи желтая пыль.

Адиту замедлила шаг перед грядой темно-коричневых камней, которые торчали из-под снега на дне оврага подобно стене разрушенного дома. Пока она стояла и пела перед этими камнями, лучи солнца, прорвавшиеся сквозь ветви, вдруг изменили угол падения: тени в трещинах камней стали глубже, затем переполнили расселины, как вышедшая из берегов река, скользнули по поверхности камней, будто лучи закатного солнца, которое спешит на покой.

Он разгуливает в глубине,

— слышался ее речитатив. —

И, укрывшись под сухим камнем,

В нежной тени считает удары своего сердца…

Они обогнули каменную гряду и неожиданно оказались перед идущей под уклон тропой. Более мелкие камни — не только темные, но бледно-розовые, песочно-желтые — проглядывали из-под снега. Зелень деревьев здесь была более темной, в их ветвях пело множество птиц. Дыхание зимы ощущалось гораздо меньше.

Казалось, они не просто преодолели какое-то расстояние, но переместились из одного дня в другой, как будто двигались под прямыми углами к привычному миру, перемещаясь беспрепятственно, подобно ангелам, которые, как было известно Саймону, могут летать тут и там по воле Божией. Как все это возможно?

Глядя сквозь деревья на безрадостное серое небо и держась за руку Адиту, Саймон подумал, что, возможно, он и вправду умер. А что если это потустороннее создание, чьи глаза способны видеть то, что недоступно его взору, сопровождает его душу в последний путь, а его безжизненное тело лежит где-то в лесу и его постепенно заносит снег?

А в раю тепло? — подумал он рассеянно.

Он потер лицо свободной рукой, и ощущение боли на потрескавшейся от мороза коже несколько успокоило его. Как бы то ни было, он мог идти лишь туда, куда его вели. Он был даже рад этой беспомощности, которая не давала ему освободить руку из руки Адиту: это было так же невозможно, как оторвать от тела собственную голову.

Песнь Облаков колышет алый факел.

Рубин в пучине серых океанов.

Она пахнет корой кедра,

На груди ее кость слоновая…

Голос Адиту взмывал и опускался; медленное задумчивое течение ее песни сливалось с пением птиц, так же как воды одной реки, вливаясь в воды другой, становятся неразличимы. Каждая строфа в этом нескончаемом потоке, все эти названия и описания являлись для Саймона драгоценными загадками, ответы на которые казались совсем рядом, но ускользали, и когда ему чудилось, что он что-то уловил, это что-то исчезало, и на смену ему в самом лесном воздухе являлось что-то новое, манящее и дразнящее.

Путники сошли с каменной тропы и оказались в более глубокой тени, в гуще темно-зеленой живой изгороди, усыпанной, как жемчужинами, крошечными белыми цветками. Листва была сырой, снег под ногами намокшим и неустойчивым. Саймон крепче ухватился за руку Адиту. Он попытался вытереть глаза, которые снова затуманились. Маленькие цветочки пахли воском и корицей.

Глаз выдры коричнев, как речная галька,

Она скользит под десятью мокрыми листьями,

И когда она танцует в алмазной струе,

Весело смеется Несущий Светильник.

Теперь, к парящей мелодии Адиту и нежным трелям птиц присоединился звук воды, плещущейся в мелких заводях, мелодичный, как музыкальный инструмент, сделанный из хрупких травинок. Тающие снежинки мерцали в неровном свете. Поражаясь этим прекрасным звукам, Саймон оглядывался вокруг на звездное сияние солнца, проходящего через толщу воды. Казалось, с ветвей деревьев падают капли света.

Они прошли мимо маленького бойкого ручейка, чей веселый голосок отдавался в залах леса с колоннадой деревьев. Тающий снег лежал на камнях, а под мокрыми листьями была видна жирная черная земля. У Саймона кружилась голова. Песня Адиту струилась через все его мысли, как ручей скользил по отшлифованным камням и обегал их. Сколько времени они уже идут? Сначала казалось, что они прошли лишь несколько шагов, и вдруг такое ощущение, что они идут несколько часов — даже дней! И вообще — почему тает снег? Еще несколько мгновений назад он устилал все!

Весна! — подумал он, и почувствовал, как нервный возбужденный смех вскипает в нем. Думаю, мы входим в весну!

Они шагали вдоль ручья. Мелодия Адиту звучала в такт бегущей воде. Солнце скрылось. Закат расцветил небо, как розу, обагрив все листья и ветви Альдхорта, опалив стволы огненным светом, раскалив докрасна камни. Саймон следил и наблюдал, как пламя в небе полыхнуло и угасло, на смену ему пришла лиловизна, которую, в свою очередь, поглотила бархатная чернота. Возникло ощущение, что мир под ногами вращается быстрее, но он все еще твердо ступает по земле, крепко сжимая руку Адиту.

Плащ Слушающего Камень черен, как смоль,

Словно звезды, кольца его сияют.

Она пела эти слова, и россыпь белых звезд действительно появилась на небосводе. Они расцветали и угасали, образуя постоянно меняющиеся узоры. Полуочерченные лица и фигуры возникали, высвеченные звездным светом на черном фоне, затем так же быстро растворялись.

Он носит девять, а десятый палец

Он поднял, пробуя им ночной ветер…

Шагая под бархатно-черным небом и вращающимися звездами, Саймон чувствовал, что так может пройти с необычайной скоростью; и в то же время это ночное путешествие казалось лишь мигом, почти бесконечно долгим. Само время, казалось, проносится сквозь него, оставляя за собой странную смесь запахов и звуков. Альдхорт стал единым живым организмом, который меняет все вокруг него, а смертный холод тает, и сквозь него пробивается тепло. Даже в этой тьме он смог ощутить эти невероятные, почти судорожные изменения.

Так шли они в ярком звездном сиянии вдоль говорливого смешливого потока, и Саймону чудилось, что он способен почувствовать, как на голых ветках пробуждаются зеленые листочки, как исполненные жажды жизни цветы пробиваются сквозь замерзшую землю, раскрывая свои хрупкие лепестки, нежные, подобные крыльям бабочек. Лес, казалось, стряхивает с себя зиму, как змея старую, ненужную кожу.

Песнь Адиту вилась через все это подобно непрерывной золотой канители на гобелене, сотканном из нитей нежных, приглушенных тонов.

В ушах у Рыси фиолетовые тени,

Она слышит, как восходит солнце.

Кузнечик спать идет, ее шаги услышав,

А Роза просыпается…

Утренний свет пронизал Альдхорт, растекаясь так ровно, как будто лился отовсюду. Лес казался ожившим, каждый листок, каждая ветка — исполненными ожидания. Воздух наполнился тысячей звуков и бесконечным разнообразием запахов: там было и пение птиц, и гудение пчел, пряный запах пробуждающейся земли, сладковатой грибной прели и суховатый аромат пыльцы. Солнце, свободное от облачной пелены, взошло на небо, сиявшее яснейшей первозданной голубизной над верхушками деревьев.

…На капюшоне Небесного Певца золотая пряжка, —

торжественно возгласила Адиту. Биение жизни в лесу вокруг них было единым — оно казалось ударами одного пульса.

В волосах его — соловьиные перья,

Он делает три шага, и за собой рассыпает жемчуг,

А перед ним шафранные цветы…

Она остановилась и отпустила руку Саймона; которая безвольно упала, подобно рыбе без костей. Адиту встала на цыпочки и потянулась, подняв ладони к солнцу. Талия ее была необычайно тонка.

Саймон долго не мог вымолвить ни слова.