Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

Пан Петрусь довел Ксению за руку до Владислава, поставил ее прямо перед тем — лицо к лицу, глаза в глаза, грозно зыркнул в толпу, откуда донеслись до его уха редкие шепотки, вынуждая смолкнуть эти тихие, но злые голоса. Незаметно подошедшая холопка передала пану Крышеницкому в руки буханку хлеба на расшитом рушнике.

— Панна, положи руку твою на хлеб, — тихо прошептал пан Петрусь, и Ксения подчинилась — ее ладонь легла на чуть шершавую от небольших трещинок корочку хлеба. Затем на ее маленькую ладошку Владислав положил свою — широкую, сильную, накрывшую Ксенину руку полностью, надежно укрывая ее из вида. Как он будет укрывать саму Ксению от всего зла, что есть на свете, от всех невзгод и напастей.

Ксения улыбнулась несмело, глядя на их руки, скрещенные на хлебе, а потом снова перевела взгляд на Владислава, поражаясь тому, какими мягкими ныне казались его черты. Ушли все морщинки, вся напряженность из его лица. Он даже показался ей ныне намного моложе своих лет, будто отрок, если бы не чернота уже намечающейся щетины на подбородке и скулах.

Пан Петрусь ловко поднял концы рушника и перевязал руки Владислава и Ксении, лежащие на хлебе, слегка вдавив их ладони через корочку в мякоть — таким крепким узлом завязал он полотенце.

— Отныне ты его, панна, — громко проговорил пан Петрусь, после чего по двору прокатилась очередная волна восторженных криков и выстрелов. — Ты — его!

Музыканты, будто только и ожидая этого момента, вдруг разом ударили по струнам, задудели изо всех сил, наполняя двор быстрой веселой музыкой. Узел на рушнике едва был развязан — так крепко пан Крышеницкий завязал его во время обряда. «Хороший знак! Крепко завязаны нареченные ныне!» — пронеслось среди гостей при виде этого. Потом пан Петрусь с помощью жены отломил от обрядового хлеба два куска. Они были переданы Владиславу и Ксении (она с таким удовольствием вонзила в ароматную мякоть зубы, стремясь побыстрее погасить огонь внутри), остаток хлеба поделили между гостями, пусть каждому и досталось по краюшке совсем.

— Теперь ты должна мне отдать свой венок, — прошептал Владислав, когда хлеб был съеден присутствующими до крохи последней, и на пару снова устремились десятки глаз. — Я же тебе отдам свой.

Он стянул свой маленький венок и аккуратно опустил его на распущенные волосы Ксении, при этом не удержавшись, провел ладонями по ее лицу, запрокинутому вверх, по золотым волнам, лежащим у нее на плечах. Теперь, когда венок оказался ей впору, Ксения поняла, отчего тот, что одели ей в горнице, был так велик. Ведь с самого начала он был предназначен вовсе ней ей.

Владислав склонил голову, и она, привстав на цыпочки, опустила на его черные пряди венок, что держала в руках, а потом вдруг взлетела в воздух, поднятая сильными руками Владислава, едва не завизжав от мимолетного испуга.

— Ну? — спросил со смехом Владислав, глядя в ее лицо снизу вверх. А потом крутанул ее так что ее волосы под венком пошли волнами, заставляя ее вцепиться пальцами в ткань его жупана на плечах. То ли от этого кружения, то ли от хмеля, что вдруг ударил в голову от выпитого, но Ксения вдруг запрокинула голову, аккуратно, чтобы не уронить венок, рассмеялась в голос, не скрывая своих чувств. Она чувствовала себя такой легкой, такой счастливой. Совсем забыла, где она находится, забыла, что вокруг нее люди, которых она еще недавно так смущалась и даже немного побаивалась. Для Ксении ныне не было никого, кроме Владислава, который тоже рассмеялся, разделяя ее радость, видя ее счастье, которое словно было откликом тому, плескавшемуся в его душе сейчас.

Только его глаза, так сверкающие из-под темных прядей волос и зелени венка. Только его крепкие руки, что позволили ей соскользнуть вниз вдоль его тела, прижали ее к себе. Только его губы, что впились в ее рот, разгоняя ее кровь по всему телу, наполняя ее до краев тем огнем, что только он вливал в ее вены.

Вокруг них заревели от восторга в голос люди, перекрывая звуки музыки, но Ксения даже не слышала их сейчас, прижимаясь еще крепче к Владиславу, запуская пальцы в его волосы, путаясь в травах венка. Только когда почти над самым ее ухом грохнул голос пана Петруся «За нареченных!», она вернулась на грешную землю, оторвалась от губ Владислава, спрятала лицо у него на плече.

— Не смущайся, кохана моя, — прошептал ей Владислав в макушку, неприкрытую венком, вдыхая аромат ее волос, который даже травы не смогли заглушить. — Мы теперь скреплены узами нерушимыми. То были заречины. Мой родич скрепил наши руки на хлебе, значит, мой род тебя принял, для них ты жена моя ныне.

— Жена? — проговорила она глухо в мягкую ткань его жупана, не отрывая своего лица, горевшего от стыда, что позволила себя поцеловать прилюдно.

— Жена, — подтвердил он. — Теперь ни у кого даже мысли худой не возникнет, коли даже кров с тобой разделим. Так что не прячь лица. Нет нужды.

Он обхватил пальцами ее подбородок, заставил ее поднять лицо и взглянуть на него.

— Ты моя нареченная, Ксения. Теперь нам друг от друга никуда. Только в храм, — Владислав смолк, заметив, как на ее лицо при последних словах набегает тень, и отругал себя мысленно за них. Не время пока про храмы речи вести. Не приехал еще текун, посланный в греческую церковь, а значит, еще неизвестно, какой вере она принадлежит ныне.

— Генсий! {1} — крикнул кто-то громко со стороны музыкантов, и Ксения заметила, как загудели гости, как стали возбужденно перешептываться стоявшие отдельно девицы, оглядываясь на строгих старших, как поправили пояса мужчины, стряхнули с жупанов невидимую глазу пылинку. Ударили по натянутым струнам цымбалы тонкие палочки, пронесся над двором Крышеницких первый тонкий звук.

— Пойдем, — потянул вдруг Ксению за руку Владислав, к парам, что соединяли рук и становились для танца сразу за Янеком и Касей, молодоженами. Сначала она не поняла, куда и зачем он ведет ее, а потом заупрямилась, вспыхнула, как лучина, от стыда, от неприятия того, к чему он принуждал ее. Да, она танцевала когда-то в вотчине батюшки своего, летом, в Иванов день, водила хороводы с девицами, смеясь и дразня молодых парней, глазевших на пляски девичьи. Но тут — на виду у всех, под прицелом стольких глаз, под руку с мужчиной….

— Я не могу, — прошептала Ксения, хотя даже пальцев, дрожащих от волнения или от испуга перед тем, что ей предстояло сделать, не выдернула из руки Владислава. Тот же только взглянул на нее, но упрямо повел к парам. — Грех ведь!

— Доверься мне, Ксеня, — прошептал он ей в ухо, когда они заняли место сразу же за молодоженами. — Тут то не грех и не срам. И нет ничего страшного в ходзоном, просто делай, как Кася и я. Так надо.

Владислав повел ее в медленном степенном танце, подбадривая улыбкой, легким пожатием пальцев, в которых держал ее руку. Она должна перебороть свои прежние привычки, забыть старый уклад жизни, московитский, который, как он лишний раз убеждался, не зря в этих землях считали варварским, диким. Ксения со своим неукротимым духом не была рождена для того, чтобы ее заперли в стенах терема, она была предназначена самой судьбой стать пани Заславской, принять то, что дает и к чему обязывает это имя. У нее достаточно для того сил и нрава, он видел это, знал.

Ведь уже спустя некоторое время, в течение которого они шли танцем по двору, на лицо Ксении снова вернулась улыбка, стирая из ее глаз панику, сомнения и страх. Она уже исподтишка оглядывала остальных танцующих, а потом и гостей, что остались сидеть за столами, сдвинутыми на половину двора, отмечая каждый брошенный в сторону танцующих взгляд — не с осуждением ли он? А потом она забыла о своих страхах, когда большой палец Владислава вдруг погладил нежную кожу ее запястья, задорно подмигнув ей при этом. Ксения не смогла не рассмеяться — так необычно выглядел сейчас Владислав в венке из трав и цветов. Будто Лель, про которого ей сказывали мамки долгими зимними вечерами.

Ксения никогда не бывала на таких пирах, когда брага и вино льется рекой, когда сбиваются каблуки от танцев, что следуют один за другим, оттого-то даже некогда дух перевести. Когда вдруг могут повздорить ни с того ни с сего пара шляхтичей, ухватив друг друга за волосы, а спустя миг уже помириться и поднимать кружки за здравие. Именно поэтому она с любопытством оглядывала происходящее, присев на лавку после генсия, удивляясь тому, что ей ничуть не странно видеть все это ныне, что ноги бывает сами идут в какой-то пляс при звуках музыки, которыми наполнен двор, под которые так справно идут танцоры.