Приручить Сатану (СИ) - Бекас Софья

Глава 39. Наедине с собой

В такой же ранний час, как и тот, когда она уезжала в Ялту, Ева стояла на перроне и уже десятый раз читала расписание поездов, не понимая его значение. Перед глазами стояли мёртвое, окаменевшее лицо Бесовцева, его изжелта-белая кожа, посеревшая при белом свете дождливого дня, страшный чёрный рот с большими кривыми зубами, упавшая челюсть, которую больше не держали мышцы, и слепые, мутные зрачки некогда живых глаз. Сначала на Еву нашло оцепенение: она неподвижно сидела рядом с остывшим мёртвым телом, накрытым сверху белой простынёй, под которой ещё прошлой ночью сладко спала Ева, и едва дышала, крепко вцепившись руками в железный поручень; потом поезд остановился, и какие-то люди навсегда забрали Бесовцева, а Ева так и осталась в душном, еле проветриваемом вагоне, не понимая, куда и зачем она едет. Прошло немного времени, и оцепенение сменилось растерянностью: от пустоты в голове звенело в ушах, и Ева, как она ни старалась, ничего не могла с ней сделать; мысли путались, и иногда она забывала, что хотела сделать. В вагоне повисла тяжёлая тишина, которую никто из пассажиров, знавших, что произошло, старался не нарушать.

Теперь Ева, несколько придя в чувство, стояла на перроне и пыталась сообразить, на какой поезд ей нужно сесть, чтобы доехать до дома. Мысль, что Бесовцев лишь вернулся домой и сейчас отсыпается в своей родной кровати, постепенно окрепла в голове и заставила её чувствовать себя уже не так разбито. Невольно Ева задумалась: она не видела ни смерти, ни похорон Марии, но знала о них, потом она видела уже мёртвое тело Ады, а затем на её руках умер Бесовцев. Что будет дальше? Она сама убьёт кого-нибудь, или кто-то на её глазах покончит жизнь самоубийством? Ева не хотела об этом думать и гнала эту страшную мысль прочь.

В городе было гораздо душнее, чем там, откуда она только что приехала. Ева мало путешествовала в своей жизни, и поездок на её памяти было немного, но в те редкие разы, когда она возвращалась откуда-нибудь в свой родной город, странное чувство восторга и восхищения перед величием этого мегаполиса охватывало её. Да, это был большой душный город с огромным количеством дорог и таким же несчётным количеством машин, с бесконечными рядами бетонных коробок, которым не было ни конца ни края, поездами, летящими где-то под землёй по паутине тоннелей, оживлёнными улицами и полузаброшенными кварталами гаражей рядом с широкими шоссе. И всё же это был её город. Тот город, в котором она прожила всю свою жизнь, и, как бы ни были красивы горы, волны и сосны где-то на южном берегу, она не могла остаться с ними навсегда. Она выросла вместе с ним, и этот город был таким же её другом, как Писатель, Шут или Амнезис.

Ева вышла из здания вокзала и растерянно остановилась на оживлённой площади, с теплотой глядя на знакомые улицы и дома. Несмотря на ранний час, было многолюдно, и всё те же трамваи, как и до отъезда Евы, гремели своими длинными железными телами, пробегая по рельсам.

Среди толпы Ева заметила знакомое лицо и радостно улыбнулась. Ранель, по обыкновению хмурый и угрюмый, шёл прямо к ней, положив руки в карманы.

— Здравствуй, Ева, — тихо сказал он, поравнявшись с девушкой. — Как доехала?

Ева глубоко вздохнула.

— Не знаю, если честно.

— Как это — «не знаю»?

— Бесовцев умер.

— Этого следовало ожидать.

— И что же… Вы тоже скоро умрёте?

Ранель добродушно усмехнулся.

— Ну, для начала я провожу тебя до дома, а там посмотрим.

— Но… Почему вы все умираете? Разве у вас нет другого способа вернуться домой?

— Не задавай глупых вопросов, Ева, — несколько раздражённо бросил Ранель и взял из рук Евы чемодан. — Будь другой способ, мы бы, наверное, додумались до него, уж за тысячи-то лет.

Почему-то они пошли пешком: может быть, Ранель оттягивал момент расставания с полюбившейся ему девушкой, а может, он по старой привычке хотел прочувствовать расстояние, которое он преодолевает, но Ева была не против. Улицы сменялись проспектами, проспекты — бульварами, бульвары — переулками, а переулки снова сменялись на улицы. Чем больше они отдалялись от вокзала, тем безлюднее и пустыннее становилось: в столь ранний час оживлённо было только там, где не бывает не оживлённо, а весь остальной город ещё спал, наслаждаясь последними минутами сна. Ранель молчал, глубоко погрузившись в известные одному ему мысли, и изредка искоса посматривал на Еву, словно хотел запомнить её образ, но стыдился этого и не хотел быть замеченным; Ева, поняв его желание, не смотрела на него и наблюдала лишь боковым зрением.

— Так значит, это правда? — неожиданно для самой себя спросила она вслух. Ранель встрепенулся и удивлённо посмотрел на неё.

— Что именно?

— Вы правда жили в девятнадцатом веке?

— Да. И умер тоже. Вообще я много раз умирал, Ева, все уж и не помню… Давно я этого не делал. Видимо, скоро придётся повторить.

— Не будем о грустном.

— О грустном? — с искренним непониманием переспросил Ранель, чуть замедляя шаг. — Почему о грустном?

— А что, для Вас это весело?

— Нет, конечно, — казалось, Ранель ни капельки не смутился вопросом Евы, хотя, наверное, должен был это сделать. — Но умирать не так страшно, когда знаешь, что находится там, за чертой неизвестности. Только один страх есть во всём этом мире — страх неизвестности, а всё остальное — лишь разные его проявления. Каждый боится чего-то своего, но почему? Потому что это, так или иначе, может навредить ему, стало быть, человек боится умереть. А почему? Потому что он не знает, что будет потом. Если бы он знал, что попадёт в Рай, он, может быть, и не боялся бы так.

— Вы рассуждаете слишком теоретически, — возмутилась Ева на размышления Ранеля, — до противного сухо и неестественно. То, что Вы говорите, касается только людей, которые, по тем или иным причинам, не ценят своей жизни. Можете философствовать и спорить со мной сколько Вам угодно, но многие предпочтут Раю круг близких и дорогих людей.

— Может быть, — сухо бросил Ранель, глядя на дорогу перед собой бело-серыми, блёклыми глазами. — Я не знаю.

— Как же? А Мария? — удивилась Ева, почти с негодованием обернувшись на Ранеля. Тот слегка повернул голову в её сторону, но в глаза не посмотрел.

— Единственная душа, за которой я последую хоть на край света, — мрачно и твёрдо ответил Ранель, очевидно, нисколько не стесняясь своих мировоззрений. — А остальных я готов оставить в любую минуту. Простите меня, Ева, уж такой у меня характер.

— Это неправильно, — наконец сказала Ева после короткого молчания и тут же об этом пожалела: Ранель резко остановился прямо перед ней и перегородил дорогу дальше, впиваясь в её лицо острым ястребиным взглядом прищуренных белых глаз.

— «Неправильно»? — ядовито протянул он, нависая над ней. — И в чём же моя неправота, скажи мне, пожалуйста? Я демон, Ева, грешник, которому дали право быть прислугой Сатаны, и, знаешь ли, они сделали это не за красивые глаза. Да, я никого не убил при жизни, но это просто совпадение, случайность, такая же, как и миллион других в этом мире, и, будь уверена, когда нужно было всадить нож в спину, я сделал это, ни секунды не задумываясь. Друзья… Люди приходят и уходят, это лишь вопрос времени. Да и ты, Ева? Как ты можешь упрекать меня в том, что я оставляю людей, когда ты делаешь то же самое? Где была твоя совесть эти четыре года, почему она молчала? Нечего сказать? Ну давай, давай, оправдывайся… «Это другое!» — скажешь ты. Нет. Ты точно так же бросила своих друзей, что тогда, что сейчас, нисколечко не сомневаясь. Что ты сказала Сатане? «Они будут рады моему выздоровлению!» Кого ты обманываешь, Ева? Мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь, просто у меня есть силы признать свои грехи, а у тебя — нет.

Ева уже набрала в лёгкие воздух, чтобы возмутиться, но так ничего и не сказала: возразить ей было нечего, по крайней мере, в тот момент. «Ранель просто ничего не понимает, — только и подумала тогда Ева, рассматривая своеобразный рисунок плитки у себя под ногами. — Конечно, я люблю своих друзей и всегда любила. Но мой дом здесь, а они — там. Они всегда хотели, чтобы хотя бы я, как самая младшая из них, увидела другую жизнь, настоящую… Они-то себя уже похоронили. А впрочем… Амнезис и Шут, кажется, ожили. Но Писатель, конечно, уже мёртв, причём мёртв давно: ему ничего не нужно, кроме «Поэмы» и надежды».