Мир без конца - Кен Фоллетт

— У них есть ребенок, маленькая девочка по имени Лолла.

Это уже слишком. Вся боль, которую Керис испытала семь лет назад — боль, которая, как она считала, ушла навсегда, — вернулась в одно мгновение. Молодая женщина поняла, что потеряла возлюбленного в 1339 году. Он много лет хранил ей верность. Но теперь Мерфин потерян окончательно, навсегда. Госпитальную сестру трясло как в лихорадке, она понимала, что долго не выдержит. С дрожью в голосе отговорилась заботами:

— Так приятно повидать вас, узнать новости, но мне нужно работать.

Буонавентура посерьезнел.

— Надеюсь, я не слишком тебя расстроил. Мне казалось, ты должна знать.

— Не жалейте меня, я не вынесу.

Монахиня повернулась, торопливо прошла из госпиталя в аркаду, наклонив голову и пряча лицо, поднялась по лестнице в дормиторий. Днем там никого не могло быть, а ей нужно остаться одной. В пустой спальне она заплакала. В дальнем конце находилась комната матери Сесилии. Без разрешения туда никому заходить не дозволялось, но Керис вошла, хлопнула за собой дверью, рухнула на кровать Сесилии, не обратив внимания, что упал чепец, зарылась лицом в матрац и зарыдала.

Через какое-то время она почувствовала, что кто-то гладит ее по коротко стриженным волосам. Странно, и ведь шагов не было слышно. Безразличная ко всему, смотрительница госпиталя все-таки начала успокаиваться. Рыдания стали не такими судорожными, слезы высохли, буря затихала. Она перевернулась и посмотрела на утешителя. Мэр. Керис прошептала:

— Мерфин женился, у него есть дочь. — И снова заплакала.

Сестра прилегла рядом и принялась ее успокаивать. Целительница спрятала лицо на груди монахини, суконный подрясник впитывал слезы.

— Ну-ну, — утешала Мэр.

Через какое-то время пришло успокоение. Не осталось сил на переживания. Керис представляла, как Мерфин держит на руках темноволосую маленькую итальянскую девочку, и видела, что он счастлив. Она даже порадовалась, что он счастлив, и, усталая, заснула.

Болезнь Молдвина Повара распространилась среди посетителей шерстяной ярмарки как огонь в летний день. В понедельник она переметнулась из госпиталя в таверны, во вторник — с приезжих на жителей города. Керис помечала ее симптомы в своей книжечке: начиналось все с болей в животе, затем быстро появлялись рвота и понос, и длилось мучение от двадцати четырех до сорока восьми часов. Людям в расцвете лет болезнь особого вреда не причиняла, но стариков и детей убивала.

В среду заболели монахини и девочки в школе. Слегли Мэр и Тилли. Керис разыскала Буонавентуру в «Колоколе» и спросила, есть ли у итальянских врачей лекарство от этой болезни.

— От нее нет спасения, — ответил тот. — По крайней мере ничего не помогает, хотя врачи почти всегда прописывают что-нибудь, чтобы выжать из больных побольше денег. Правда, некоторые арабские медики считают, что можно замедлить ее распространение.

— Правда? — заинтересовалась монахиня. Купцы рассказывали, что мусульманские целители лучше христианских; впрочем, врачи-монахи категорически это отрицали. — И как?

— Они полагают, что болезнь передается взглядом. Это как луч, скользящий по видимым нами предметам, ну, как протянуть палец и дотронуться до чего-нибудь — теплого, сухого, жесткого. Получи могут передавать и болезнь. Поэтому избежать ее можно, не находясь в одном помещении с больным.

Смотрительница госпиталя сомневалась, что болезнь может передаваться при помощи взгляда, — тогда после важных служб все прихожане заражались бы от епископа, чем бы тот ни болел. И король всякий раз заражал бы сотни смотревших на него людей. Наверняка кто-нибудь обратил бы на это внимание. Однако нежелательность пребывания в одном помещении с больным представлялась целесообразной. Первыми после Молдвина заболели его родные, затем соседи по госпиталю. Керис обратила также внимание, что некоторые заболевания — расстройства желудка, кашель, простуда, разного рода сыпь — вспыхивают во время ярмарок и рыночных дней. Очевидно, что они каким-то образом передаются от одного человека другому.

К вечеру среды болела уже половина гостей госпиталя. В четверг утром заболели все. Слегли и некоторые служки аббатства, у Керис не хватало людей для уборки. Заметив за завтраком панику, мать Сесилия приняла решение закрыть госпиталь. Смотрительница была готова на все. Ее убивало, что она не в состоянии бороться с болезнью и грязью.

— Но где же люди будут спать? — спросила Керис.

— Отправляй в таверны.

— Но в тавернах го же самое. Может, в собор?

Сесилия покачала головой:

— Аббат не потерпит в нефе крестьян, которых тошнит во время службы.

— В любом случае нам надо отделить здоровых от больных. Если верить Буонавентуре, это замедлит распространение болезни.

— Разумно.

Вдруг молодую монахиню осенило:

— И вообще не нужно перестраивать госпиталь. Нужно просто построить новый, для больных, а старый оставить для паломников и других здоровых гостей.

Сесилия задумалась.

— Это недешево.

— Но у нас же есть сто пятьдесят фунтов. — Воображение Керис заработало. — Можно оборудовать новую аптеку, отдельные помещения для постоянных и тяжелых больных.

— Выясни, сколько это будет стоить. Спроси Элфрика.

Целительница ненавидела Элфрика. Не любила деверя и даже до памятного суда не хотела, чтобы он строил госпиталь.

— Элфрик занят — строит дворец Годвину. Я бы поговорила с Иеремией.

— Как хочешь.

В душе Керис поднялась теплая волна благодарности к Сесилии. Неумолимо строгая в вопросах дисциплины, настоятельница давала помощницам возможность принимать самостоятельные решения и понимала противоречивые чувства, раздиравшие подопечную. Не подавляла, а находила способы использовать. Дала строптивице работу, увлекавшую ее и дававшую выход мятежной энергии. «Ну вот, — подумала сестра Керис, — я очевидно не способна справиться с ситуацией, а Сесилия разрешает мне приступить к новому большому делу».

— Спасибо, мать-настоятельница.

Чуть позже в тот же день она прошлась по территории аббатства с Иеремией, объяснив ему, что нужно. Мастер хоть и видел в самых обычных вещах вмешательство святых и демонов, но все-таки был способным строителем, воспринимающим новое, чему научился у Мерфина. Вдвоем быстро определили местоположение госпиталя — южнее кухни. Он будет стоять в стороне, так что здоровым не придется часто сталкиваться с больными, но еду носить недалеко и удобно ходить из женской аркады. Иеремия подсчитал, что с аптекой, новыми отхожими местами, вторым этажом для отдельных палат новый госпиталь обойдется примерно в сто фунтов — две трети наследства из Торнбери.

Керис обговорила место с матерью Сесилией. Этот участок не принадлежал ни братьям, ни сестрам, так что им пришлось отправиться к Годвину. Нашли его на строительстве нового дворца. Врачевательница не заходила сюда несколько недель и, увидев каркас под крышей, удивилась — дворец обещал быть не меньше запланированного госпиталя. Она поняла, почему Буонавентура назвал его внушительным: обеденный зал выходил больше трапезной женского монастыря. Большое количество рабочих свидетельствовало о том, что Годвин хочет поскорее закончить стройку. Каменщики геометрическим узором выкладывали пол разноцветными плитками, плотники прилаживали двери, а стекольщик разводил огонь. Годвин потратил немало денег. Он с Филемоном как раз показывал новое здание помощнику епископа архидьякону Ллойду. Когда приблизились монахини, аббат умолк. Сесилия попросила внимания:

— Простите, не хотим вам мешать, но, когда закончите, не подойдете к госпиталю? Мне нужно кое-что вам показать.

— Как вам угодно, — ответил Годвин.

Сестры отправились через ярмарочную лужайку к собору. В пятницу купцы продавали оставшийся товар по сниженной цене, чтобы не везти его домой. Керис увидела круглолицего пузатою Марка Ткача в плаще из собственного алого сукна. Четверо его детей помогали у лотка. Дочь Эдмунда особенно любила Дору, которой теперь было пятнадцать лет, — шумная уверенность матери обитала в более хрупком теле.

— Дела, кажется, идут неплохо, — улыбнулась монахиня Марку.

— Вообще-то все это богатство твое, — ответил Ткач. — Ты придумала краску, а я просто следовал твоим указаниям. Меня не покидает чувство, будто я тебя надул.

— Ты вознагражден за тяжкий труд, — отмахнулась бывшая торговка.

Она была довольна, что Марк и Медж поправили свои дела на ее изобретении. Всегда радуясь удаче в работе, Керис никогда не алкала денег — может быть, потому, что выросла в богатом доме и всегда их имела. Но, так или иначе, ничуть не жалела, что Ткачи нажили состояние, которое могло бы принадлежать ей. Жизнь в монастыре, где не требовалось денег, устраивала ее, и сестра с удовольствием смотрела на здоровых и хорошо одетых детей Марка. Она-то помнила, как все шестеро спали на полу единственной комнаты, большую часть которой занимал ткацкий станок.