Заговор против маршалов - Еремей Парнов

—      Я ничего не делаю без тщательной предваритель­ной подготовки, господин Александровский,— глубокий голос Бенеша чуточку потеплел.— Но уважение, которое я, безусловно, питаю к вам лично, и та громкая слава, что до последнего времени окружала имя маршала Ту­хачевского, требуют проявить осторожность. Вы настаи­ваете на проверке? У меня нет возражений. На днях, я надеюсь, мы снова увидимся и все обсудим.

—      От всей души благодарю, господин президент. Всегда к вашим услугам.

На следующее утро доктор Новак докладывал президенту о результатах инспекции, которая вместе с доро­гой длилась двое суток. Мюллер-гестапо произвел на шефа политической полиции исключительно благо­приятное впечатление: простонародные манеры, цепкий крестьянский ум, к тому же весьма набожен и, что уди­вительнее всего, не состоит в национал-социалистической партии!

—      Да-да, генерал СС и не член НСДАП. Оказыва­ется, и такое бывает. Старый полицейский служака, специалист, знаток криминального мира. Он был очень-очень любезен, но крайне скуп на слова. Приходилось вытаскивать из него буквально клещами. Если бы не приказ свыше, он бы вообще отказался обсуждать эту тему. Такое создалось впечатление. И, знаете, с профес­сиональной точки зрения его можно понять. Дело еще не закончено, и любая огласка, мягко говоря, нежела­тельна. Все же кое-какие документы он показал. «Когда решается вопрос об отношениях между государствами, приходится поступаться правилами!» Между прочим, его собственные слова.

—      И что же это за документы?

—      Вот подробный отчет, господин президент. Я со­ставил его, сидя в поезде, так сказать, по горячим следам.

Документы действительно представляли интерес. Сразу бросились в глаза текстуальные совпадения с первоначальными докладными, что поступили от Маст­ного еще в конце прошлого года. Это произвело на Бенеша наиболее сильное впечатление.

Военные перевороты в Москве и Берлине, военный союз между диктаторскими режимами, денонсация пак­тов с Прагой и Парижем со стороны России и разрыв договора с Варшавой со стороны Германии, раздел Ев­ропы.

Вселенский кошмар.

Следующее свидание с Александровским состоялось, уже в присутствии Крофты, 24 апреля. Но понадобилась еще одна встреча, и опять-таки через день, прежде чем советский посол капитулировал перед фактами.

После снисходительного кивка Германа Геринга, подтвердившего наихудшие подозрения посланника Мастного, а с его подачи — и руководства республики, загнанную лошадку истории словно пришпорил невиди­мый наездник.

Счет пошел на дни.

27   апреля поступила из Москвы депеша посла Павлу с текстом парижского демарша министра Да ладье: Франция подтверждала возможность заговора.

28     апреля в Прагу прибыл, естественно инкогнито, штандартенфюрер Беренс.

29     апреля имела место встреча между Беренсом и Виттигом в замке Ротенхауз, где были обговорены дета­ли передачи «Красной папки» президенту республики.

Страх двигал обывателями, чиновниками и сильны­ми мира сего. Страх подгонял заезженного одра исто­рии. Он чудовищно вырастал на скаку, превращаясь в облачный призрак Коня Бледного, и открылся всадник Апокалипсиса, что, помахивая песочными часами, вздымал отточенную косу.

Впрочем, не страхом единым, ибо сказано, что лю­бовь и голод правят миром. Король Великобритании отрекся от престола в пользу брата, чтобы вступить в брак с дважды разведенной американкой. Через двад­цать четыре часа после официального уведомления палаты общин он, уже как герцог Виндзорский, высту­пил по радио:

—      Вы должны поверить мне, когда я говорю, что не могу нести груз тяжелой ответственности и выполнять так, как мне хотелось бы, свои королевские обязанности без помощи и поддержки женщины, которую я люблю.

Газеты все чаще писали теперь о предстоящей коро­нации Георга Шестого.

—      Ничтожество,— отозвался Сталин о бывшем мо­нархе, когда решался вопрос о составе советской делега­ции.— Такую империю на бабу променял...

За британским посольством на Софийской набереж­ной в Москве усиленно наблюдали. Волновало предпо­лагаемое участие маршала Тухачевского в торжествах. Распространился слух, что посол Потемкин получит пост заместителя наркома иностранных дел. В связи с известным демаршем Даладье новость представляла особый интерес.

—      Паспорт Тухачевского только что привезли на ви­зу в консульский отдел,— доложил германскому послу Шулленбургу второй секретарь.

—      Я же говорил, что нельзя доверять вздорным слухам,— удовлетворенно кивнул посол.

— Тухачевский заболел,— объяснил он, немало оза­дачив англичан.

Фон Шулленбург лишь руками развел и велел за­шифровать новое сообщение.

54

Решение об отмене поездки Тухачевского в Лондон готовилось вне связи с беспрецедентным в дипломати­ческой практике противостоянием в Пражском Граде между президентом и послом. По крайней мере, за сутки до первого визита Александровского на зарубежной командировке маршала поставили крест.

Формальным основанием послужило спецсообщение Ежова Сталину, Молотову и Ворошилову, датированное 21 апреля.

«Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки товарища Тухачевского на корона­ционные торжества в Лондон над ним по заданию гер­манских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки терро­ристического акта создана группа из четырех человек (трех немцев и одного поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением выз­вать международные осложнения. Ввиду того что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану товарища Тухачевского, гаранти­рующую полную его безопасность, считаю целесообраз­ным поездку товарища Тухачевского в Лондон отме­нить. Прошу обсудить».

Сколько-нибудь конкретной характеристикой «ис­точника», еще более анонимного, нежели Г. и господин X. на процессе, Сталин не поинтересовался. Заслуживает полного доверия! — и этот вздор принял без тени улыб­ки. Точный текст сообщения также не был приложен, что в общем-то отвечало принятой процедуре, но резко диссонировало с международной значимостью визита.

Оперативный материал о повышенном интересе к поездке маршала поступал беспрерывно, но его уже не брали в расчет. НКИД работал по своей линии, НКВД — по своей.

«Членам ПБ— немедленно последовала безапелля­ционная резолюция.— Как это ни печально, приходится согласиться с предложением товарища Ежова. Нужно предложить товарищу Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин».

К Тухачевскому бумага поступила уже с визой Во­рошилова: «Показать М. Н. 23.IV.37 г. КВ».

Михаил Николаевич ознакомился и, как положено, подтвердил подписью. Он не то чтобы огорчился, но почувствовал смутный толчок беспокойства. Еще один признак неблагополучия. Они множились с января, усиливая и без того гнетущее чувство растерянности. Всякое, конечно, возможно. Теракция в том числе. Но если так, подумал он, то вполне могли бы послать и мо­рем, на крейсере или линкоре.

Узнав, что вместо него поедет другой замнаркома — флагман флота первого ранга Орлов, поразился вер­ности мелькнувшей ассоциации: море.

Решение Политбюро состоялось еще 22 апреля.

«1. Ввиду сообщения НКВД о том, что товарищу Тухачевскому во время поездки на коронационные праздники в Лондоне угрожает серьезная опасность со стороны немецко-польской террористической группы, имеющей задание об убийстве товарища Тухачевского, признать целесообразным отмену решения ЦК о поездке товарища Тухачевского в Лондон.

2. Принять предложение НК обороны о посылке товарища Орлова на коронационные праздники в Лон­доне в качестве представителя СССР по военной линии».

Несколько расплывчатое (в смысле конечного резуль­тата) понятие «террористический акт» Сталин перевел в более конкретную форму: «задание об убийстве».

Пока решение довели до консульского управления, документы успели свезти на Софийскую набережную. Пришлось опять посылать машину. Неудобно маленько, но ничего не поделаешь — заболел человек, и все тут. Никто не застрахован.