Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

по романам для девиц. Но, может быть, вы читали книги для взрослых? Вам никогда не случалось читать, что существует страсть? Страсть, которая готова на все. Эта страсть совершает преступления, но и заставляет прощать их.

– Хорошо, но если объект вашей страсти не хочет, не желает ее?

– Тогда берут то, что хотят, преступлением или силой, а если не удается – умирают.

– Не понимаю.

– Я знаю, что вы не понимаете… Вот я хотел мстить вашему отцу. Он валялся здесь у моих ног, и я торжествовал. Мне было не жаль его, но когда я подумал о его семье, я вспомнил мою мать и решил, что порву векселя и тем кончу всю эту историю: мне довольно было его унижения.

Если бы вместо вас он послал вашу мать, сестер или брата – ведь я бы отдал эти векселя. Но он судил меня по себе – он послал вас!

– Не смейте говорить о моем отце.

– Хорошо, я не буду говорить о нем… Я прекрасно знаю, отдай я вам тогда векселя, вы бы были мне благодарны, хотя в душе считали бы меня все равно мошенником. Вы взяли бы векселя и ушли бы – ушли навсегда – были бы для меня потеряны… а я, пойми, я не мог жить, не видя тебя… мне надо целовать тебя, чувствовать тебя в своих объятиях… последний раз, когда я отдал тебе вексель за одно пожатие твоей руки – думал увидеть на твоем лице хоть искру прощения… Аня, Аня, какую казнь я себе устроил. Я противен, жалок сам себе – и не могу от тебя оторваться… – И Григорьев закрыл лицо руками.

– Федор Данилович, можете вы сделать мне большое удовольствие? Не говорите вы мне о страсти и о любви, имейте деликатность не заставлять меня это выслушивать… Сегодня вы еще приличны, а то иногда вы несете такую… ну, как это выразить – такую «поэтическую порнографию». Можете вы говорить иначе?

– Как же я должен говорить?

– Ну, хоть так, как вы говорили со мной при первой встрече. Вы были купец – я товар, – с насмешкой говорит Аня, – и, уверяю, мне было легче с вами.

– Вам было легче? – спрашивает он, смотря в огонь.

– Да.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему… Я думал, что, говоря правду, я не так буду ненавистен вам.

– Я в эту вашу правду не верю и не понимаю, как можно любить женщину, которая, как я, продает себя за деньги!

– Странная вы, – произносит он, не смотря на нее. – Разве вы не слыхали, не читали, как мужчина жертвует всем: честью, долгом, состоянием женщине, прекрасно зная, что эта женщина не любит, не ценит, может быть, ненавидит его – и одни его деньги нужны ей. Зачем далеко ходить: ваш отец…

– Я вас просила…

– Простите.

Аня сидит молча несколько минут, облокотившись локтями на колени, потом говорит:

– Все это странно и непонятно – и мне кажется таким диким. Если бы я была мужчиной, я не могла бы любить продажную женщину…

– Да понимаете ли вы, что вы говорите! Как вы можете сравнить себя с этими женщинами!

– Да чем же я для вас лучше?

– Боже мой! Вы святая, вы героиня! Вы не верите мне, но ведь моя любовь, по вашей теории, вполне логична. Что же удивительного, что я люблю святую, героиню!

Аня вдруг рассмеялась.

Григорьев вздрагивает: он первый раз слышит смех Ани.

– Какая психологическая путаница! – говорит она задумчиво.

– Если бы вы знали, Аня, в каком кошмаре я теперь живу. У меня на руках большое дело – завод, дело общее с моими братьями – они сделали меня доверенным, – я несу ответственность пред ними… а я не могу ничем заняться, ничего не могу делать, я никуда не хожу… я только люблю вас, Аня… это кошмар… бред.

– От вас зависит прекратить все это – отдайте мне бумаги.

– Никогда!

Аня пожимает плечами.

– Поймите, – снова начинает он, – я не могу жить без вас, а если я отдам вам векселя – я не увижу вас больше… У меня их пять… и еще пять раз я могу целовать ваши губы… ваши плечи…

– Вы обещали мне больше не говорить о вашей дурацкой любви, – резко говорит Аня. – Ну отдайте мне векселя, и я разрешу вам видеть меня на улице, в театре…

– Не могу – это будет еще худшая мука – пусть лучше мои пять векселей! А там хоть смерть!

– Не говорите о смерти – это самое легкое… Когда я собиралась к вам в первый раз – я поняла, что жить иногда труднее.

– Аня, не говорите этого – мне так больно.

– Если вам вправду больно – я очень рада, – спокойно говорит Аня.

– Вы очень меня ненавидите? Я вам очень противен?

– Я очень отупела за это время. Я иду к вам, как к зубному врачу: надо выдернуть зуб – ну и идешь.

Григорьев толкает стул ногой и начинает ходить из угла в угол.

– Не ходите вы, пожалуйста! – с досадой говорит Аня. – Я не люблю, когда около меня ходят, как маятник…

Молчание.

Григорьев подходит к Ане и, бросив ей на колени вексель, говорит задыхаясь:

– Вот вам шестой! Уходите – уходите скорей!

Аня быстро прячет вексель, встает и снова опускается на кресло.

– Нет, я еще посижу у вас: дома уж очень тоскливо.

Он смотрит на нее с удивлением.

– У вас дома какое-нибудь несчастье?

– Нет, слава богу, все благополучно – только… только ужасно скучно – я этого раньше не замечала, а теперь, верно, у меня нервы размотались.

Она опускает голову на руку и опять устремляет глаза на огонь.

– Анна Романовна, могу я предложить вам чаю? Фруктов?

– Что ж, пожалуй, давайте, – равнодушно говорит она, – только, пожалуйста, здесь – у камина.

Аня вернулась поздно.

Вот если бы остальные четыре векселя получить так, как этот.

Пили чай, ели фрукты и говорили… говорили…

Странно – этот человек очень умен, много видел и говорить с ним интересно. Он ничего не позволил себе – только поцеловал ее руку и поблагодарил «за иллюзию счастья».

Не будь этой «любви», она, пожалуй, была бы рада иметь его в числе знакомых, чтобы поговорить с ним иногда… но… но говорила ли бы она с ним так откровенно, так не стесняясь, если бы он был «только» знакомый? Конечно, нет. Многих вопросов они бы и не коснулись…

– Аня, откуда ты так поздно? Уж двенадцать часов, – слышит она голос матери.

Что же теперь