Королева викингов - Пол Андерсон

Регинхард кивнул.

— В таком случае ты поступила отважно, королева, тем более сейчас, когда ты оплакиваешь своего отважного сына.

Эти слова внезапно, против воли Гуннхильд, вновь явили в ее памяти образ Гутхорма — младенца, которого она держала на руках, подростка, превращавшегося в юношу, а затем в мужчину, так похожего на ее отца своим видом, чрезмерным упрямством, грубой веселостью, а временами и добротой — кровь крови, сын ее Эйрика. У нее на мгновение перехватило дыхание; под веками защипало. Она несколько раз моргнула и произнесла заранее заготовленные слова:

— Я и мои дети, его братья, заказываем мессы за упокой его души.

Хотя главным их желанием было — отомстить.

Как и в Норвегии, и в Англии, и на Оркнеях, здесь, в Дании, Гуннхильд плела сеть для ловли сведений. Корабли торговцев ходили повсюду, где только была возможность что-то купить или продать и не пострадать от войны. Моряки разговаривали с моряками, или со шлюхами, или с любыми встречными. Некто непритязательный, незаметный, возможно, забившийся в самый угол гостевого дома, по поручению королевы слушал эти рассказы, а потом пересказывал ей. Иногда она встречалась с людьми, прибывавшими сюда по каким-то делам, и выслушивала их. Люди стали привыкать к ее проницательным вопросам. Много вопросов за королеву задавал Киспинг. А ведь существовали и иные способы получения сведений, хотя Гуннхильд пока еще могла безопасно пользоваться ими лишь изредка и украдкой.

Впрочем, именно таким способом она услышала строфы из поэмы, которую скальд Гутхорм Синдри — Гутхорм! — пел королю Хокону Воспитаннику Ательстана после победы в Кёрмте.

В том сражении —о, каждый миг егопамятен мне —мощь моего короля,повелителя луков и стрел,быстро заставила сынов Эйрикапонять, что не смогут онипротивостать ему.Эти братья,чтобы спастись, покинули поле боя.Он гнался за ними, а они убегали,пока не сыскали приют для себя.

Гнев, холодный, как зимнее море, мгновенно унес прочь нахлынувшую было на Гуннхильд печаль. Однако сквозь свои мимолетные мысли она слышала слова епископа:

— Но, насколько мне известно, они не оставили своих притязаний на власть в этом мире. Как, я думаю, и ты, их мать.

Гуннхильд полностью овладела собой.

— Да, они должны вернуть свои неотъемлемые права. Я приехала к тебе, преподобный отец, чтобы поговорить именно об этом, ибо мой сын король Харальд и я живем в области, освящаемой твоими молитвами.

Она заметила, что старик слегка встревожился:

— Я не могу в таком деле поддержать ни одну из сторон, госпожа.

— Даже когда речь доходит до дела Христовой Церкви?

Он несколько успокоился; ведь его паства была ничуть не менее воинственной, чем ее некрещеные соседи.

— Архиепископ Гамбургский не принял никакого решения. Мать-Церковь может только лишь молиться за то, чтобы ее дети жили в мире друг с другом.

— И с язычниками? — резко бросила она. — Или с теми, кто отступился от Церкви?

— Что ты имеешь в виду? — промолвил епископ. — Король Хокон… — впервые за все их немногочисленные встречи Гуннхильд услышала в его голосе старческую дрожь, — король Хокон стремится привести свое… привести Норвегию в лоно Церкви.

— Возможно, сначала он так и поступал, господин мой епископ, но, конечно, не от чистого сердца. Король Харальд Гормсон не позволяет никому и ничему встать на пути приведения датчан к покорности. — Что из того, что многие уже были христианами, а из язычников лишь немногие казались столь же закоренелыми идолопоклонниками, какими были в большинстве своем норвежцы. Возможно, это было связано с характером датских земель, всегда широко раскрытых для всего внешнего. Она решительно отогнала бесполезную мысль. — Но ведь тебе наверняка известно, что Хокон дважды уступал требованиям язычников и принимал участие в их кощунственных жертвоприношениях.

Регинхард чуть заметно кивнул.

— Да, — сказал он с заметной неохотой. — Он оказался в положении, когда мог или погибнуть, или, по крайней мере, лишиться своей королевской власти. Трудный выбор. Он мог встать на путь мученичества и вознестись прямо в Небеса. Но… я и мои собратья в Рибе и Хедебю… мы решили, что ему было суждено испить эту горькую чашу на его пути служения Христу. Мы наложили на него епитимью, через его священника.

— Как я слышала, не такую уж строгую.

— Нет. Молитвы и дарование церквям земельных угодий. Его бремя само по себе весьма тяжело. — В жилах старика, похоже, заиграла кровь его воинственных предков. — Кроме того, в этом году он намеревался сломить сопротивление язычников против веры.

— А может быть, против него самого, мой господин?

Регинхард вздохнул.

— Да, боюсь, что этот род всегда отличался чрезмерной гордыней. Однако он исполняет Божие дело, что, полагаю, будут делать и твои сыновья, королева.

— Смею ли я спросить: слышал ли мой господин епископ новые дурные вести?

Он посмотрел ей в глаза, сглотнул и произнес повелительным тоном:

— Говори, королева.

— Когда мои сыновья… сыновья короля Эйрика отправились в свой последний поход, чтобы свергнуть его, Хокон содеял нечто худшее, чем просто заключить мир со своими непокорными подданными, дабы, заручившись их помощью, удержать свою незаконную власть. Он пообещал, что они смогут впредь беспрепятственно поклоняться своим дьяволам.

— Я… До меня доходили слухи, королева. Только слухи. Они могут быть ложными.

— Прошу простить меня, если мои слова не совпадают с тем, что тебе ведомо. Господин мой епископ узнает правду еще до истечения недели. Я думаю, будет лучше, если это произойдет раньше, нежели позже.

— Это… это действительно серьезно.

— Мой господин, если ты не хочешь, чтобы вся Норвегия оказалась потерянной для веры — до тех пор, пока законные короли не вернут ее на путь истинный, — то лучше всего будет, если вы, все епископы, ясно дадите Хокону понять, в какую бездну греха он погрузился.

— Если эти сведения истинны, королева. Кроме того, Церковь обладает широким правом даровать прощение.

— Несомненно, преподобный отец. Но разве не было бы разумно, пока вы, епископы, дожидаетесь новых, более полных сведений, связаться друг с другом и решить, что вам делать, если Хокон и впрямь виновен? Я же, со своей стороны, клянусь в его виновности. А вы будете готовы незамедлительно показать всем, что Церковь отнюдь не слаба и не позволит никому пытаться обмануть Бога.

Все это Гуннхильд произнесла мягким вкрадчивым голосом.