Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

пала изувеченная медведем лошадь, взял у него пудовый кусок конины для приманки опасного зверя. В сумерки на опушке подсеки Николай, как заправский охотник, выбрал подходящее дерево и спрятался в густых ветвях. При нём два одноствольных ружья, заряжённые на медведя, и на всякий случай остроотточенный топор за спиной засунут за старый солдатский ремень.

Час сидит Копытин на разлапистой ели, два часа сидит, на третий перевалило. Уже стемнело. Копытин прислушивается. Тишина. Ветерок шумит, гуляет по еловым вершинам. А медведя нет и нет. От скуки начинает он громко зевать. «Так, пожалуй, и медведя напугать можно, — думает Копытин и в уме подсчитывает; — за шкуру пятнадцать рублей на худой конец; за сало и мясо-медвежатину, ну, рублей — тоже пятнадцать, и то давай сюда… Съезжу в Вологду и куплю я на эти деньги чаю, сахару и всякого нарпиту на десять рублей… Себе сапоги, бабе на юбчонку недорогого… Только вот зрение у меня неважное, смогу ли ещё в потёмках угодить — не промазать?..».

Недолго Копытин размышляет. Заставив себя забыть обо всём на свете, он чутко прислушивается: не хрустит ли хворост-сушняк под ногами неосторожного зверя? Но тихо в вечернее время в лесу. Только какая-то сонная пичужка вспорхнула с того дерева, где не совсем удобно разместился охотник. И от шума, произведённого этой малой пичужкой, дрогнуло сердце у Николая. Он невольно так выругался, что от него шарахнулась бы лошадь.

Скоро стало чуть-чуть светлей. Над лесом появилась тусклая луна.

«Вот это нашему козырю в масть, — думает Копытин, — теперь хоть цель видна будет».

Наконец, с противоположного конца подсеки, с подветренной стороны, показался долгожданный медведь, да не один: за большим вышел другой, чуть поменьше.

Сердце у Копытина готово выскочить.

«Или пан, или пропал!» — мысленно восклицает охотник и осторожно, не производя шума, берёт ружье наизготовку, взводит курок. Пусть только подойдут к приманке! Но осторожные звери при свете луны не решались почему-то подойти к куску конины. Луна скрылась за облачком. Стало опять темней, и две чёрные точки с лёгким шумом забрели в высокий лён и, увеличившись в глазах охотника, остановились… «Сыты, дьяволы, — подумал Копытин, — даже на конину их не тянет… Эх, была не была!». Нацелился в переднего, крупного, бахнул. Рассеялся дымок, и от радости Копытин чуть не спрыгнул с дерева. Медведь растянулся неподвижно. Другой, поменьше, стоял на месте, крутя головой.

«А ну и этого дай бог не промазать!» — Копытин снял с сучка запасное ружьё и теперь ещё спокойней и решительней одним выстрелом срезал другого.

«Здорово получилось! Не разучился стрелять старый солдат, — подумал Николай. — Обоих уложил, а ведь саженей почти за сорок». Зарядил оба ружья. Слез с дерева. Держа одно ружьё наготове, другое — за спиной, Копытин направился к своей удачной добыче. Ему показалось — медведь, который покрупнее, ещё пошевеливается. Припав на колено, Копытин нацелился в недобитого, и третий резкий выстрел разнёсся над подсекой, звучным эхом докатился до Высоковской запани. Когда звон в ушах прекратился, с трепетным сердцем, счастливый охотник подошёл к убитым медведям… И вдруг его сердце замерло. По телу пробежала мелкая дрожь, в голове помутилось, все мысли перевернулись и добрые надежды пошли прахом.

Перед метким, но незадачливым стрелком, дрыгая ногами, кончались в предсмертных судорогах две лохматых заблудших овцы. Ружьё выпало из рук Копытина.

— Вот так уха! — сказал он. — Теперь вот поди расхлёбывай!..

Домой пришёл мрачнее тучи.

— Ну, как? Ничего? — участливо спросила Дарья.

— Хуже чем ничего. — И шопотом сообщил о случившемся.

У Дарьи глава на лоб.

— Да ты что? Слепой, что ли? Чьи овцы-то?

— Поди разбирайся. Сама благословила меня на это.

Поставив ружьё в угол, Николай залез на полати и долго не мог уснуть, подсчитывая в уме, сколько с него могут «слупить» за двух овец, и хватит ли на это оставшихся от бурлацкого заработка денег.

Дарья молчала. И всё-таки слава «охотника» крепко укоренилась за её мужем. Куда бы ни вышел он, где бы на людях ни показался, всюду ему в глаза, распевалась злая частушка-коротушка, невесть кем брошенная и словно ветром разнесённая в местах кубинских:

Вышел, вышел на медведя

Наш Копытин удалец.

По ошибке вместо мишки

Он угробил двух овец…

XXXI

Двери Совпартшколы были широко раскрыты. Старинное здание ожило. Ребят и девчат из всех уездов Вологодчины съехалось человек двести пятьдесят. Многие из них впервые в жизни увидели город. Парни-лесовики из-за Вельска, Тотьмы и Каргополя, обветренные здоровяки, когда-то в детстве учившиеся в церковноприходских школах, с великой охотой брались сейчас за настоящую учёбу. Город шёл навстречу деревне — обогащал людей политическими и специальными знаниями.

По соседству за рекой, в бывшей духовной семинарии, открылся рабфак. В укоме партии предлагали и Чеботарёву командировку в рабфак, но он прикинул в уме: три года в рабфаке, потом четыре года — вуз, и ему долговатым показался семилетний срок. Решил в Совпартшколу.

Три этажа бывшего епархиального училища заняты кабинетам марксизма, политэкономии, классовой борьбы, естествознания, химии и математики, русского языка и культпросветработы. Кроме множества просторных кабинетов, в этом же здании размещались общежитие, кухня и столовая, библиотека, клуб и спортивный зал. Даже баня находилась в нескольких шагах от Совпартшколы.

Учебные расписания, куда входили лекции, самостоятельное изучение книжного материала, собрания и зачёты, были так густо составлены, что у курсантов еле-еле выкраивалось время раз в неделю сходить в кинематограф «Аполло».

Преподавательский состав в основном был из выпускников Свердловского университета и отличников, окончивших эту же самую Совпартшколу в прошлом году. В учёбе курсантам приходилось, главным образом, рассчитывать на своё упорство, умение и понимание, или, как говорили сами курсанты, — всё зависело от способности быстро схватывать и запоминать.

Прошёл первый месяц учёбы, и Терентий заметил, что при всех благоприятных условиях учёба даётся ему не легко, и не просто. За месяц он убыл в весе на два килограмма, стала появляться головная боль.

«Так долго дальше не пойдёт. Всему надо знать меру», — решил он и начал по утрам заниматься физкультурой, устраивать прогулки по набережной, а перед сном обтираться смоченным холодной водой полотенцем. Чтобы время на прогулках не таяло зря, он выходил на час-два с товарищем земляком Васькой Приписновым, грубоватым спорщиком, отличавшимся от всех других ребят умением в спорах сомневаться, не соглашаться и возражать. Иногда они так увлекались спорами, что незаметно для себя шли по набережной вёрст пять-шесть и возвращались, опоздав к занятиям.

Строгий завуч вызывал их в учебную часть и не спрашивал, где они