Война самураев - Кайрин Дэлки

Наконец карета остановилась.

— Вот мы и приехали, — сказала Нии-но-Ама, делая приветливое лицо.

Снаружи послышались крики:

— Им туда нельзя! Вези их в другое место! Езжайте в Кура-мадэру.

— Что?! — вскричали женщины в один голос. — Что значит «нельзя»? Что случилось? — Они повскакали с мест и бросились к окнам, барабаня по плетеным стенам кулаками. — Скажите же, что происходит! Почему нам нельзя проехать? Пустите нас во дворец!

После нескольких минут вопрошаний задняя дверца кареты наконец распахнулась. За ней стоял Мунэмори с осунувшимся, изможденным лицом.

— Дамы, государыня — прошу, успокойтесь. Боюсь, во дворец вам сейчас нельзя.

— Почему? — грозно возопили Нии-но-Ама и Кэнрэймон-ин. Мунэмори попятился.

— Это я виноват, — тихо ответил он. — Я был так занят обороной Рокухары, что почти забыл о Дворцовом городе. Я не знал, что стража, поставленная его охранять, разбежалась. Не знал, что разбойники и простолюдины сломали ворота и забрались внутрь. Во дворце кругом разруха. Большая часть утвари сломана или расхищена. Сады вытоптаны. На то, чтобы выселить чернь, уйдут многие дни, и еще многие годы — на то, чтобы отстроить дворец и очистить его от скверны. Вам нужно поехать в Курамадэру — там по крайней мере вы будете в уюте и безопасности. А теперь простите меня — мне еще очень многое предстоит сделать. — И Мунэмори наглухо захлопнул дверцу кареты.

Женщины молча осели на скамьи, раскрыв рты в удрученном молчании. Карета резко дернулась вперед, сворачивая на север. Кэнрэймон-ин принялась читать Лотосовую сутру. Остальные хотели было ей вторить, но не смогли, расплакавшись одна за другой. Нии-но-Ама обняла их за плечи, попыталась утешить, однако вскоре и сама не смогла удержаться от слез.

Голова Киёмори

— Как-как они его обозвали? — прорычал Киёмори.

— Это всего-навсего деревянный шар, — оправдывался паломник, только что возвратившийся из Нары. — Монахи Кофу-кудзи пользуются ими в играх и состязаниях. Уверен, они не имели в виду ничего дурного. Шутка, да и только.

— Тайра не терпят подобных… шуток, — сказал Киёмори. Чернецы начинали ему досаждать. Появление такого множества важных гостей вызвало замешательство среди монахов Курамадэры, и те не сразу смогли предоставить достаточно покоев для монаршей семьи и Тайра. Вдобавок Киёмори держал зуб на настоятеля за побег одного ссыльного юнца. Тем не менее он был рад узнать, что оплот Тайра — Рокухара — благодаря достаточной охране остался невредим и возвращение туда не за горами.

— Я бы потерпел, отец, — советовал Мунэмори, совсем измотанный ежедневной ездой из Курамадэры в разрушенный дворец и обратно. — Кофукудзи — самый почитаемый из храмов Нары, Фудзивара молятся здесь испокон веков. Если вы дадите волю чувствам, то потеряете все уважение, которого так долго добивались.

— Да ведь это те самые монахи, что укрывали принца Моти-хито!

— Вы уже покарали их за это.

— Хе! Раз так, пошли к ним отряд дознавателей — пусть разберутся, что да как. Отложим разбирательство до их приезда.

— Слушаюсь, отец. Весьма разумное решение.

Мунэмори расстался с паломником из Нары и послал подручного собирать людей, а Киёмори тем временем встал, потянулся и вышел на веранду. Шел мелкий снег, верхушки сосен припорошило, а с гор задувал сухой холодный ветер. Киёмори скучал по Фукухаре с ее запахом моря.

— Я все сделал, — произнес Мунэмори у него за спиной.

— Хм-м… Не успели переехать, а я уже жалею о том, что вернул столицу в Хэйан-Кё.

— Зря вы так ду. маете, отец. Учитывая обстоятельства, едва ли можно было рассудить мудрее.

— То же самое ты говорцл о Корэмори, когда он сбежал от уток.

— Что ж, для того времени — самая верная мера.

— Ишь, «Город мира и покоя», — проворчал Корэмори. — Для меня Хэйан-Кё всегда был городом битв — настоящих, на поле брани, и тайных, в дворцовых коридорах. Я никогда не чувствовал себя здесь как дома. Другое дело — Фукухара. Надо было остаться там.

— Вы ведь сами говорили мне, что Царь-Дракон теперь во вражде с Тайра. Как думаете, долго ли бы простояла наша столица на краю его вотчины?

— И пусть, если Рюдзин-саме от этого досада. Засели бы у него под боком точно кол — поди вытащи. Зато представь, чем стала бы Фукухара через год-другой! Чудо, а не порт! Кругом торговые суда с товарами и учеными людьми из Чанъани, военные джонки, плывущие покорять варваров в южных землях… Вот где слава! Должно быть, я совершил величайшую в жизни ошибку, уехав оттуда.

— Но ведь Царь-Дракон…

— Нет, пожалуй, величайшей ошибкой было жениться на его дочери. Вот уж промах так промах.

— Отец…

— Не сделай я этого, никогда не пришлось бы давать дурацкого обещания насчет Кусанаги. Никогда б у меня не было такого сына, как Сигэмори, предавшего все, во что я верил. Сколько сожалений! Любопытно, достанет ли жизни их все перечесть.

— Но, отец, — произнес Мунэмори, смущенно хохотнув, — не женись вы на матушке, разве был бы у вас такой сын, как я?

Киёмори смолчал.

Крылатый князь

Десять ночей спустя Нии-но-Ама вскочила по женскому крику. Метнувшись туда, откуда кричали, она несколько раз чуть не споткнулась о спящих в проходах монахов, пока наконец не добралась до покоев, где размещались ее дочь-императрица и ее фрейлины.

Она рывком распахнула сёдзи и бросилась к растерянной дочери, прижала ее к себе.

— Что такое? Что случилось?

— Разве ты их не слышишь? — сказала Кэнрэймон-ин сквозь слезы. — Тэнгу! Они и здесь нас отыскали!

Нии-но-Ама шикнула на плачущих и прислушалась. Вдалеке раздался хриплый, клекочущий хохот и приглушенная болтовня — слов было не разобрать.

— Они смеются над нами, — сказала Кэнрэймон-ин. — Говорят, что Такакура скоро умрет. Что Киёмори умрет. Что мой сын умрет и все мы вместе с ним — ужасной, ужасной смертью.

Нии-но-Ама прижала ее к себе.

— Тише. Не бойся. Сюда, на святую землю, они не смеют ступить. Она обожжет им ноги — вот и каркают издалека. И нас они вовсе не преследуют. Монахи говорят, в этих горах тоже водятся тэнгу.

— Это все из-за отца, — прошептала Кэнрэймон-ин.

— Все гораздо сложнее, — возразила ей мать. Безоружный вспомогательный отряд, посланный в Нару, так и не вернулся. Иноки Кофукудзи, страшась расправы Тайра, напали первыми и обезглавили всех посланцев, а отрезанные пучки волос отправили Киёмори в знак неповиновения. Тот в ярости направил в Нару несколько тысяч воинов — покарать строптивцев. Войско Тайра спалило дотла древний храм Кофукудзи вместе со священными образами и свитками, истребив всех служивших там монахов. Головы смутьянов были доставлены в столицу, но тюремщики государевой тюрьмы отчего-то не вывесили их на Изменничьем дереве, а побросали в сточные канавы, под скользкий мокрый снег. Как и предсказывал Мунэмори, разрушение Кофукудзи лишь умножило число ненавидящих Тайра. Даже среди тэнгу.