Революция без насилия - Мохандас (Мохандус) Карамчанд Ганди

Через некоторое время, однако, все эти работы были прекращены. Я считаю, что знаменитая школа ничего не потеряла от того, что проделала опыт, а учителя, несомненно, извлекли из него для себя некоторую пользу.

Я предполагал задержаться в Шантиникетоне, но судьба судила иначе. Не прожил я там и недели, как пришла телеграмма из Пуны о смерти Гокхале. Шантиникетон погрузился в траур. Все его обитатели пришли ко мне выразить свое соболезнование. Мы собрались в храме, чтобы оплакать национальную утрату. Это была торжественная церемония. В тот же день я с женой и Маганлалом выехал в Пуну. Остальные остались в Шантиникетоне.

Эндрюс сопровождал меня до Бурдвана.

– Считаете ли вы, что наступит время для сатьяграхи в Индии? И если это так, то когда это произойдет? – спросил он меня.

– Трудно сказать, – ответил я. – Я лично ничего не буду предпринимать в течение года, поскольку Гокхале взял с меня слово поездить по Индии, чтобы накопить опыт, и я не буду высказываться по общественным вопросам до тех пор, пока не закончится этот испытательный срок. Но и по истечении года я не стану торопиться выступать и высказывать свое мнение. Во всяком случае не думаю, что возникнет повод для сатьяграхи в течение по крайней мере пяти лет.

Следует отметить в этой связи, что Гокхале подсмеивался над некоторыми моими мыслями, высказанными в «Хинд сварадж».

– После года пребывания в Индии ваши воззрения изменятся, – говорил он.

В Бурдване мы испытали все мытарства, которые приходится терпеть пассажирам третьего класса, начиная с приобретения билета.

– Билеты третьего класса так рано не продаются, – заявили нам в кассе.

Я отправился к начальнику станции, до которого не так легко было добраться. Кто-то вежливо указал мне, где он находится, и я поведал ему о наших трудностях. Но и он повторил мне то же самое. Наконец, касса открылась, и я пошел покупать билеты. Но получить их было не просто. Здесь действовал закон сильного: те, кто понахальнее, не считаясь с остальными, подходили все время к кассе и отталкивали меня. Поэтому я купил билеты почти самым последним.

Поезд подали, и сесть в него было новым испытанием. Пассажиры, уже находившиеся в поезде, и те, кто пытался влезть, ругались и толкались. Мы бегали взад и вперед по платформе и повсюду слышали:

– Мест нет.

Я подошел к проводнику. Он сказал:

– Постарайтесь как-нибудь войти или ждите следующего поезда.

– Но я еду по срочному делу, – вежливо возразил я.

Однако у него не было времени выслушать меня. Я не знал, что делать. Я сказал Маганлалу, чтобы он как-нибудь проник в поезд, а сам вошел с женою в междуклассный вагон.

Проводник заметил это и на станции Асансол предложил мне доплатить за билет.

– Вы были обязаны дать нам место, – сказал я ему. – Мы здесь потому, что все было занято. Мы охотно перейдем в третий класс, если вы нас там устроите.

– Нечего рассуждать, – сказал проводник, – я не могу устроить вас в третьем классе. Доплачивайте или выходите.

Я хотел во что бы то ни стало добраться до Пуны, а поэтому не стал продолжать спор и доплатил за билет. Но эта несправедливость возмутила меня.

Утром мы прибыли в Могалсарай. Маганлалу удалось найти свободное место в вагоне третьего класса, куда перешли и мы. Я сообщил контролеру о происшедшем и просил его удостоверить, что на станции Могалсарай мы перешли в вагон третьего класса. Но он наотрез отказался выдать удостоверение. Тогда я обратился к начальнику станции. Тот сказал:

– Обычно без соответствующего удостоверения мы не возмещаем переплаты. Для вас же сделаем исключение. Но возвращать всем доплату за проезд от Бурдвана до Могалсарая мы не можем.

С тех пор я приобрел большой опыт поездок в третьем классе. Если бы я записывал все свои впечатления, они составили бы целый том. Здесь я упоминаю о них лишь мимоходом. Я глубоко сожалел и сожалею, что по состоянию здоровья вынужден был отказаться от поездок в третьем классе.

Мытарства пассажиров третьего класса обусловлены, несомненно, своеволием железнодорожных властей. Но не в меньшей степени повинны в этом грубость, неряшливость, эгоизм и невежество самих пассажиров. Достойно сожаления, что пассажиры часто не сознают неправильности своего поведения, своего эгоизма и нечистоплотности. Они считают такое поведение вполне естественным. Все это можно отнести за счет безразличного отношения к ним со стороны нас – «образованных».

Мы приехали в Кальян ужасно усталые. Маганлал и я раздобыли себе воды из станционной колонки и совершили омовение. Едва я начал набирать воду для жены, как ко мне подошел адвокат Каул из общества «Слуги Индии». Он тоже ехал в Пуну и предложил проводить мою жену в умывальную комнату второго класса. Я заколебался, не решаясь принять это учтивое предложение. Я знал, что моя жена не имеет права пользоваться туалетом второго класса, но в конце концов согласился нарушить правила. Знаю, что мой поступок не делает чести поборнику истины. Не могу сказать, чтобы жене очень хотелось помыться в умывальной. Но любовь мужа к жене одержала верх над любовью к истине. «Лик истины сокрыт за золотым покрывалом майя», – говорится в «Упанишадах».

Прибыв в Пуну, мы, после церемоний шрадха, стали обсуждать судьбы общества «Слуги Индии» и вопрос о том, следует ли мне вступать в это общество. Вопрос о членстве оказался для меня весьма щекотливым. Пока был жив Гокхале у меня не было необходимости добиваться приема в общество. Я просто выполнял его желания – и мне это нравилось. Плавая по бурному морю индийской общественной жизни, я нуждался в искусном кормчем. Таким кормчим был для меня Гокхале. Я видел в нем твердую опору. Теперь же, когда он умер и я оказался предоставленным самому себе, я понял, что мой долг – стать членом общества. Это, думал я, будет приятно душе Гокхале. Поэтому без всяких колебаний и с полной решимостью я стал ходатайствовать о приеме.

В этот критический момент большинство членов общества находились в Пуне. Я старался рассеять их сомнения относительно меня, но видел, что мнения их расходятся: одни за принятие меня, другие – решительно против. Я не сомневался в расположении ко мне обеих групп, но, по-видимому, их лояльность по отношению к обществу была сильнее или во всяком случае не меньшей. Наши беседы были поэтому лишены горечи и не выходили за рамки принципиальных вопросов. Противники моего приема указывали, что по ряду важных проблем моя позиция диаметрально противоположна их позиции и что мое членство может поставить под угрозу цели, ради которых создано общество. Для них это, естественно, было невыносимо.